Эдуард Сероусов – Последний свидетель (страница 5)

– Не округляй. – Нкози сняла очки, протёрла их краем халата, надела обратно. Ритуал, который означал: сейчас будет точное число. – При надёжности криоконтура девяносто четыре целых ноль три сотых процента и расчётном времени перелёта восемьдесят два года с учётом прогнозной деградации теплообменных пластин блоков три и четыре, математическое ожидание потерь составляет шестьсот четырнадцать субъектов.

Шестьсот четырнадцать. Не «около шестисот». Не «шесть процентов». Шестьсот четырнадцать.

– Субъектов, – повторил Огендо.

– Людей, – сказала Нкози. Тихо. – Шестьсот четырнадцать людей, которые лягут в камеры, доверяя нам, и не проснутся. Я провела моделирование двенадцать раз с различными начальными условиями. Разброс – от пятисот восьмидесяти до шестисот пятидесяти одного. Медиана – шестьсот четырнадцать.

Огендо откинулся на спинку стула. Три десятых g мягко тянули вниз, и это было почти уютно, почти как на Земле, которую он видел один раз в жизни, в двенадцать лет, и запомнил по ощущению невозможной тяжести – как будто планета хватала за каждую кость и говорила: «ты мой».

– Я знаю число, Амира, – сказал он. – Я первый его вычислил. За полгода до тебя. Я просто… – Он замолчал, потом снова заговорил, потому что молчание было хуже. – Я просто надеялся, что ошибся. Что ты придёшь и скажешь: «Том, ты идиот, ты забыл учесть коэффициент регенерации пластин», и число будет меньше. Сто, скажем. Или пятьдесят. Или – чёрт, хоть двести, но не шестьсот, потому что шестьсот – это…

– Шестьсот четырнадцать.

– Да. Спасибо. Именно столько.

Нкози смотрела на него поверх очков. Взгляд – не осуждающий, не сочувствующий. Диагностический. Она оценивала его, как оценивала пациента: температура, пульс, признаки шока.

– Есть вариант снижения, – сказала она. – Замена теплообменных пластин блоков три и четыре на партию с верфей Цереры. Чистый титановый сплав, без примесей. Прогнозная надёжность при замене – девяносто девять целых девять десятых процента. Потери – менее двенадцати субъектов.

– Двенадцать, – сказал Огендо.

– Менее двенадцати. Допустимый уровень для межзвёздного перелёта такой длительности.

– И сроки замены?

– Ты знаешь сроки.

– Четыре месяца. – Огендо потёр лицо ладонями. Запах на руках – машинное масло и герметик. Двадцать лет, и руки до сих пор пахли стройкой. – Четыре месяца, которых у нас нет. Которых не было и до того, как… – Он осёкся. Нкози не знала. Сообщение пришло два часа назад, и Огендо не успел – или не решился – сказать ей.

– До того, как что? – спросила Нкози.

Огендо посмотрел на неё. Потом на планшет с цифрой 614. Потом – на стену за её плечом, где висел плакат: схема человеческого тела в состоянии криоконсервации, все органы подписаны, все процессы размечены. Красивая, аккуратная схема, в которой каждая деталь имела место. Как проект «Семени». Как план, который он составлял двадцать лет. Как жизнь, которая должна была идти по графику, а теперь – не шла.

– Ковчег объявил «Семя» угрозой, – сказал он.

Нкози не шевельнулась. Только пальцы на столе – чуть сжались, будто хватаясь за поверхность.

– Флот идёт к Седне. Двенадцать кораблей. Расчётное время прибытия – восемнадцать дней.

– Восемнадцать, – повторила Нкози. Слово – ровное, академическое. Но Огендо видел, как изменился её взгляд: из диагностического – в нечто другое. Что-то, чему у неё, вероятно, не было медицинского термина.

– Восемнадцать дней, – подтвердил Огендо. – Вместо четырнадцати месяцев. Четырнадцати месяцев, которые нам нужны на достройку. На замену пластин. На доведение до девяноста девяти целых девяти десятых. – Он замолчал. Потом – снова заговорил, потому что тишина наполнялась числом 614, и оно звучало всё громче. – Восемнадцать дней, Амира. Я не могу заменить пластины за восемнадцать дней. Я не могу достроить четырнадцатую секцию. Я не могу довести жилой модуль до полной герметичности. Я могу – я могу закрыть критические уязвимости, протестировать парус, загерметизировать то, что есть, и…

– И запустить при девяноста четырёх.

– И запустить при девяноста четырёх.

Они смотрели друг на друга. Между ними – планшет с числом 614. За стеной – криозона, две тысячи спящих. За обшивкой – космос, и где-то в этом космосе – двенадцать кораблей, набирающих ускорение.

– Том, – сказала Нкози. Медленно. – При девяноста четырёх целых ноль трёх сотых и расчётном времени перелёта восемьдесят два года мы получаем математическое ожидание потерь в шестьсот четырнадцать субъектов. Не «около шестисот». Шестьсот четырнадцать. Я хочу, чтобы ты произнёс это число, прежде чем подпишешь запуск.

Огендо открыл рот. Число было на языке – шестьсот четырнадцать, три слога, пять слогов, шесть слогов, простая арифметика, голая статистика. Но голос не шёл. Произнести число означало принять его. Написать его на стене рядом со всеми оранжевыми метками, рядом со всеми швами, которые были на два миллиметра уже спецификации. Произнести – означало сказать: «Я знаю, что убью шестьсот четырнадцать человек. И я всё равно нажму кнопку.»

– Шестьсот четырнадцать, – сказал он.

Тишина. Три десятых g тянули вниз. За стеной – две тысячи спящих. За обшивкой – пустота.

– Хорошо, – сказала Нкози. Убрала планшет. Надела очки. – Теперь ты знаешь. И я знаю, что ты знаешь. И мы оба будем это помнить.

– Амира…

– Я не закончила. – Она встала. – Я против запуска при текущих параметрах. Это – моя официальная позиция, и она будет зафиксирована в бортовом журнале. Но. – Пауза. – Если альтернатива – не запустить и потерять всех десять тысяч, то вопрос не в том, сколько погибнут. Вопрос в том, какая смерть хуже.

Она вышла. Дверь закрылась – мягко, с тихим щелчком пневматического замка. Огендо остался один, в светлом медицинском отсеке, перед пустым столом, за которым минуту назад лежал планшет с числом, которое теперь было не на экране, а внутри него.

Шестьсот четырнадцать. Три слога, пять, шесть. Статистика. Люди.

Он встал и пошёл работать.

Работа – единственное лекарство, которое Огендо признавал. Не алкоголь (хотя Бектуров из конструкторского бюро гнал что-то из переработанных пищевых отходов, и это что-то даже отдалённо напоминало виски, если пить с закрытыми глазами). Не сон – Огендо спал по четыре часа, и это были четыре часа вынужденного перемирия с реальностью, не более. Работа. Руки на инструменте, глаза на данных, мозг – в задаче.

Он вернулся в технические тоннели и начал составлять список.

Список приоритетов для восемнадцатидневного графика – вместо четырнадцатимесячного.

Планшет в руке. Стилус. Пальцы – быстрые, привычные, двадцать лет тренировки.

Первый пункт: критические системы жизнеобеспечения. Рециркуляция воздуха и воды для бодрствующего экипажа – должна работать безотказно. Текущий статус – девяносто семь процентов. Доведение до девяноста девяти – двое суток. Выполнимо.

Второй пункт: герметизация незавершённых секций. Четырнадцатая секция – не достроена, но может быть изолирована от остального корабля аварийными переборками. Время – один день. Потеря: склад запчастей и одна из лабораторий. Допустимо.

Третий пункт: навигационные системы. Готовы на девяносто девять. Последний процент – калибровка звёздных сенсоров, которую можно завершить в полёте. Отложить.

Четвёртый пункт: парус. Готов. Единственная система, за которую не стыдно.

Пятый пункт: двигательная установка. Термоядерный двигатель – готов. Топливные баки – готовы. Загрузка He-3 – неполная, требуется конвой с Эриды. Без конвоя – недостаточно дельта-V для штатного торможения у Проксимы. Это – не его проблема, это проблема Флота Мандата. Но если конвой не придёт…

Шестой пункт: криосистемы.

Огендо остановился. Стилус завис над планшетом.

Криосистемы. Девяносто четыре. Шестьсот четырнадцать. Невозможно исправить за восемнадцать дней. Невозможно исправить за четыре месяца – потому что четыре месяца включали производство новых пластин на Церере, доставку к Седне и установку. Даже если бы война не началась, даже если бы флот Ковчега не вышел – четыре месяца были минимумом. Реалистичная оценка – шесть.

Огендо написал на планшете: «Криосистемы – 94%. Неизменяемо при текущих условиях.»

Неизменяемо.

Он продолжил список. Седьмой пункт, восьмой, девятый – системы, которые можно было довести до приемлемого состояния за восемнадцать суток. Некоторые – за десять. Некоторые – за пять. Огендо работал быстро, потому что каждый пункт был знакомым – он составлял этот список в голове каждый день в течение последних двух лет, просто раньше список заканчивался словами «и через четырнадцать месяцев – готово», а теперь заканчивался словами «и через восемнадцать дней – что получится».

Двадцать три пункта. Из них выполнимых за восемнадцать дней – шестнадцать. Частично выполнимых – четыре. Невыполнимых – три. Криосистемы – в последней категории.

– Подожди, – сказал он сам себе, замерев в тоннеле между шестой и седьмой секциями. Стены здесь были шире – магистральный коридор, через который можно было провезти грузовую платформу. Потолок – четыре метра, роскошь по меркам технических уровней. Воздух пах сваркой – кто-то работал в соседней секции даже в три часа ночи. – Подожди. Нет, подожди. Я неправильно считаю. Я считаю так, будто у нас четырнадцать месяцев, просто сжатых до восемнадцати дней. Но это не так. Это – другая задача. Не «достроить корабль». А «сделать корабль достаточно готовым, чтобы он выжил».