Эдуард Сероусов – Последний свидетель (страница 4)

Ковчег «Семя» был живым. Не в метафорическом смысле – Огендо не верил в метафоры, он верил в системы, – а в инженерном. Две тысячи шестьсот метров от носа до стыковочного узла на корме. Вращающийся жилой модуль – кольцо диаметром четыреста метров, дающее три десятых g, достаточно, чтобы суп не улетал из тарелки и чтобы кости не рассыпались за восемьдесят лет. Восемь криогенных блоков, каждый – зал шестьдесят на шестьдесят метров, заполненный рядами камер, уходящими в полумрак. Технические уровни, строительные секции, топливные баки, инженерные отсеки, лаборатории, оранжереи, медицинский комплекс, командный мостик. И парус – свёрнутый сейчас в компактную упаковку на носовой секции, но в развёрнутом виде – сто двадцать километров тончайшего отражающего материала. Сто двадцать километров. Тоньше человеческого волоса. Способный поймать луч лазерной решётки в точке L2 Солнца и разогнать всю эту громаду до четырёх сотых скорости света.

Если бы всё работало. Если бы всё было готово.

Огендо выпрямился, хрустнув коленями – пятьдесят четыре года и двадцать лет в пониженной гравитации не щадили суставы, – и двинулся дальше по тоннелю. Фонарь высвечивал стены в трёх метрах впереди: серый композит, клеммы, маркировки. Воздух пах машинным маслом и чем-то химическим, сладковатым – герметик, который бригада Чжоу наносила на стыки восемнадцать часов назад. Под ногами – магнитная решётка пола, в технических тоннелях не было вращательной гравитации жилого модуля, только ботинки удерживали на месте. Шаг – щелчок. Шаг – щелчок. Ритмичный, успокаивающий звук, который Огендо использовал как метроном для мыслей.

Щелчок. Секция 14-Д – готова на восемьдесят семь процентов. Достроить – шесть недель.

Щелчок. Криоконтур четвёртого модуля – надёжность девяносто четыре. Поднять до девяноста девяти – четыре месяца.

Щелчок. Парус – проверен, исправен, готов к развёртыванию. Единственная система на «Семени», за которую не было стыдно.

Щелчок. Общая готовность корабля – восемьдесят один процент.

– Восемьдесят один, – пробормотал Огендо. – Восемь-один. Звучит как оценка студента-троечника. «Сойдёт, Том, но мы ожидали большего».

Тоннель вывел его к шлюзу между технической секцией и криозоной. Огендо приложил ладонь к сканеру – биометрия, подтверждение, зелёный свет. Шлюз открылся с мягким шипением перепада давления, и на него дохнуло холодом.

Криозона была другим миром. Если строительные тоннели были кишками «Семени» – грязными, незавершёнными, честными в своём несовершенстве, – то криозона была его сердцем. Температура – двенадцать градусов в проходах, минус сто девяносто внутри камер. Воздух – стерильный, фильтрованный, с едва уловимым привкусом металла, как будто холод имел вкус. Освещение – мягкое, синеватое, автоматически приглушённое до ночного режима. И тишина. Настоящая, плотная, ватная, какой не бывает нигде на корабле, потому что здесь даже вентиляция работала на пониженных оборотах, чтобы не создавать лишних вибраций.

Две тысячи человек спали в этих залах. Две тысячи из десяти – первая партия колонистов, погружённая в криосон три месяца назад, когда «Семя» казалось ближе к завершению, чем было на самом деле. Остальные восемь тысяч – на пути к Седне или в очереди на погружение. Десять тысяч жизней, вверенных кораблю, который Огендо построил. Доверенных ему.

Он вошёл в криоблок номер один.

Зал. Шестьдесят на шестьдесят метров, потолок – десять. Ряды криокамер стояли вертикально – стеклянные гробы, каждый содержащий одного человека, укутанного в термоизоляционный кокон, подключённого к системе жизнеобеспечения, которая поддерживала метаболизм на одной сотой процента от нормы. Ряды уходили в полумрак – синеватый свет не доставал до противоположной стены, и дальние камеры тонули в темноте. Тысяча камер в блоке, но заполнены – двести пятьдесят. Остальные – пусты, ждут.

Индикаторы на каждой камере горели зелёным. Зелёный, зелёный, зелёный. Двести пятьдесят зелёных огней в полумраке – как светлячки на стенах пещеры.

Огендо шёл вдоль ряда и смотрел. Не на индикаторы – на лица. За стеклом каждой камеры было видно лицо: бледное, неподвижное, с закрытыми глазами, с инеем на ресницах. Живые, но не живущие. Остановленные на полуслове – кто-то из них ложился с улыбкой, кто-то – с тревогой, и теперь их выражения были зафиксированы на десятилетия.

– Привет, – сказал Огендо камере номер 0017. Женщина, лет тридцати, с короткими тёмными волосами. Геолог из Марсианского университета. Он не помнил имени, но помнил, что она спросила перед погружением: «А там правда будут камни?» Он ответил: «Целая планета камней.» Она улыбнулась, и эта улыбка – лёгкая, предвкушающая – осталась на её лице, замороженная.

– Спи, – тихо сказал Огендо и пошёл дальше.

Криоблок номер два. Двести пятьдесят камер. Зелёный, зелёный, зелёный. Криоблок номер три. Двести пятьдесят. Зелёный. Криоблок номер четыре.

Он остановился у входа.

Криоблок четыре был проблемным. Не визуально – внешне он выглядел точно так же: ряды камер, синий свет, тишина. Но Огендо знал его изнутри, как хирург знает больной орган: снаружи – гладко, внутри – патология. Криоконтур четвёртого блока показывал надёжность девяносто четыре процента. Звучало нормально. Девяносто четыре из ста – хорошая оценка. Отлично даже.

Огендо ненавидел это число.

Он прошёл внутрь. Двести камер – заполнены. Зелёные индикаторы. Зелёный, зелёный, зелёный, зелёный… жёлтый.

Камера 4-0088. Жёлтый индикатор. Не красный – красный означал бы немедленную угрозу жизни. Жёлтый означал: параметры в пределах нормы, но один из контуров охлаждения показывает начальную деградацию теплообменника. Через год – может быть проблема. Через десять – вероятно. Через восемьдесят два…

– Через восемьдесят два – мёртв, – сказал Огендо камере 4-0088. За стеклом – мужчина, лет сорока пяти. Огендо не помнил его имени. Это было хуже всего: не помнить имени человека, которого, возможно, убил.

Он достал планшет и вызвал инженерную диагностику. Данные потекли по экрану – температурные кривые, давление хладагента, показатели теплообменных пластин. Четвёртый блок был построен последним, в спешке, когда стало ясно, что «Семя» нужно комплектовать быстрее первоначального графика. Огендо лично проверил каждый сварной шов, каждое соединение, каждый клапан. И всё равно – девяносто четыре.

Потому что проблема была не в сборке. Проблема была в проекте. Теплообменные пластины четвёртого контура были из партии, произведённой на Весте, – качественной, в пределах допуска, но с микроскопическими включениями примесей, которые при длительном контакте с криогенным хладагентом вызывали медленную коррозию. Медленную – значит, незаметную в первые годы. Значит, прогрессирующую. Значит, необратимую.

Замена пластин – четыре месяца. У них не было четырёх месяцев и до сегодняшнего дня.

Огендо стоял перед жёлтым индикатором и считал. Не в уме – на планшете, хотя мог бы и в уме: расчёт был простым, слишком простым для того, что он означал. Надёжность криоконтура при 94% на расчётный перелёт в 82 года давала математическое ожидание отказов в 6% камер. Десять тысяч колонистов. Шесть процентов.

Шестьсот.

Нет. Точнее. Амира считала точнее.

Он убрал планшет и вышел из четвёртого блока.

Доктор Амира Нкози ждала его в медицинском отсеке, и это никогда не было хорошим знаком. Нкози не ждала – она работала, и если она ждала, значит, то, что она хотела сказать, было важнее работы.

Медицинский отсек «Семени» находился на втором уровне жилого модуля – в зоне вращательной гравитации, три десятых g, достаточно, чтобы кровь не скапливалась в голове и чтобы хирургические инструменты не плавали по операционной. Светлый, чистый, почти уютный – насколько может быть уютным помещение, предназначенное для того, чтобы собирать людей обратно.

Нкози сидела за своим столом, и на столе лежал планшет с документом, который Огендо узнал по первой строке: «Прогнозная модель отказов криогенных систем «Семени» при расчётных параметрах перелёта». Он сам заказал этот отчёт. Три недели назад. Три недели, в которые он каждый день заходил к ней и спрашивал: «Готово?» – а она отвечала: «Когда будет готово, я приду сама.»

Она пришла.

– Том, – сказала Нкози. Сорок семь лет, невысокая, с гладко выбритой головой и очками, которые она упорно носила, хотя лазерную коррекцию делали бесплатно на любой орбитальной станции. «Очки помогают мне видеть людей, а не пациентов», – объяснила она однажды. Огендо не понял, но не стал спорить. – Садись.

– Я могу стоя, – сказал Огендо. Он знал, что «садись» означало: дальше будет плохо, и она хочет, чтобы расстояние между его головой и полом было минимальным.

– Садись, Том.

Он сел.

Нкози повернула планшет к нему экраном. Таблицы. Графики. Красные зоны.

– Ты знаешь цифру, – сказала она. Голос – ровный, академический, как на лекции. Она всегда так говорила о смерти: как о статистике, как о данных. Не от цинизма – от профессионализма, который за двадцать лет работы с криоконсервацией выработал в ней рефлекс: переводить ужас в таблицы. – Я хочу убедиться, что ты знаешь её правильно.

– Девяносто четыре процента надёжности, – начал Огендо. – Шесть процентов отказов при расчётном перелёте…