Эдуард Сероусов – Последний свидетель (страница 3)

Он не закончил. Не нужно было. Корвет – четыре торпеды. «Семя» – неподвижное, огромное, без собственного оружия. Четыре торпеды – достаточно.

– Я включу поиск «Надежды» в задачу Рашида, – сказала Рин. – Пассивные сенсоры, анализ теплового фона. Если они включат что-нибудь – хотя бы чайник – мы увидим.

– А если не включат?

Рин помедлила. Одна секунда.

– Тогда мы узнаем, когда они будут в зоне пуска.

Совещание продолжалось ещё сорок минут. Распределение секторов обороны, графики патрулирования, протоколы связи. Рутина, которая создавала иллюзию контроля. Вестергаард закрыл совещание тем же тоном, которым открывал, – ровным, размеренным, как пульс здорового человека.

– Мы защищаем не корабль, – сказал он напоследок, обращаясь ко всем, но глядя на Рин. – Мы защищаем единственный шанс вида выбраться из колыбели. Я хочу, чтобы каждый командир помнил это, принимая решения. Мы – не крепость. Мы – время. Каждый час, который мы даём «Семени», – это час достройки, час, который приближает запуск. Наша задача – купить время. И мы заплатим за него ровно столько, сколько потребуется.

Он сделал паузу. Не для эффекта – он просто замедлил речь, и это было страшнее любого крика.

– Отправляйтесь по кораблям. Кацураги – к конвою. Остальные – по секторам. Связь – каждые четыре часа. Вестергаард – конец.

Стыковочный узел «Авроры» пах озоном и смазкой. Рин ждала, пока технические проверят герметичность перехода, и смотрела в крошечный иллюминатор – двадцать сантиметров армированного стекла, через которое был виден кусок космоса. Здесь, у Седны, звёзды выглядели ярче, чем в Поясе, потому что не было ничего, что мешало бы смотреть. Ни станций, ни отражённого света планет, ни пыли. Только точки на чёрном, бесконечные и безразличные.

Солнце было одной из них. Чуть ярче остальных, но не настолько, чтобы сразу найти, если не знать, куда смотреть. На таком расстоянии оно давало в шестнадцать тысяч раз меньше света, чем на Земле. Если бы Рин вышла наружу без скафандра – она умерла бы, не успев понять, холодно ли ей. Не от холода. От вакуума.

Пятьдесят лет назад проект VERITAS отправил двенадцать тысяч зондов к двенадцати тысячам звёзд. Маленькие, быстрые, с лазерными парусами – предшественники того паруса, который сейчас ждал развёртывания на «Семени». Зонды летели десятилетиями. Возвращали данные ещё дольше. Результат – тишина. Двенадцать тысяч систем, и ни в одной – ничего. Ни радиосигналов, ни атмосферных биомаркеров, ни следов технологий. Вероятность разумной жизни в наблюдаемой вселенной – ниже десяти в минус двадцать второй степени. Число, которое не означало «маловероятно». Число, которое означало «нет».

Человечество отреагировало так, как человечество реагировало на всё: расколом. Одни решили, что единственность обязывает – нужно лететь, распространяться, заполнить пустоту, стать свидетелем для вселенной, которая не знает, что она существует. Другие решили, что единственность обязывает к осторожности – ресурсы конечны, риски чудовищны, и десять тысяч жизней на алтаре мечты – это не инвестиция, а преступление.

Были и третьи. Те, кто решил, что пустая вселенная свидетеля не заслуживает.

Рин не относила себя ни к одной из этих категорий. Она была военным. Она выполняла задачу. Задача имела параметры: объект защиты, силы противника, время, ресурсы. Остальное – философия, а философия не влияла на баллистику.

Но иногда, в тишине, она думала: если мы действительно одни – если в этой бесконечной черноте нет ни одного другого взгляда, ни одной другой мысли – тогда каждый человек, погибший в этой войне, был невосполнимой потерей. Не для нации, не для фракции. Для вселенной. Потому что больше некому.

Семь имён с Цереры. Она помнила их все.

Переходный шлюз загудел, зажёгся зелёный индикатор. Рин шагнула через порог, прошла по коридору стыковочного рукава – узкому, гибкому, слегка пружинящему под магнитными ботинками – и вернулась на «Тишину».

Мостик встретил её привычным гулом и привычными лицами. Рашид – на своём месте, глаза – на экране. Камински проверял конденсаторы рейлгана, листая диагностику. Ли вводила новые навигационные параметры – курс к Варане, к конвою.

– Приказ, – сказала Рин, и мостик затих. Не резко – плавно, как звук двигателя, который сбрасывает тягу. – Мы идём на перехват конвоя He-3 у обломков Вараны. Два фрегата Ковчега – на встречном курсе. Задача – захватить танкеры, нейтрализовать фрегаты. Танкеры – целыми. Топливо нужно «Семени».

Пауза. Короткая, рабочая.

– Ли, курс к Варане. Оптимальный профиль, минимальный расход. Вылет – через два часа.

– Есть. Расчётное время перехода – трое суток при ноль-три g.

– Камински. Боекомплект?

– Полный. Шесть торпед, двести сорок болванков для рейлганов. Конденсаторы – девяносто девять.

– Рашид.

– Мэм?

– Дополнительная задача. Корвет «Надежда Тяньцзиня». Баллистический дрейф. Последняя позиция – на экране. Мне нужно, чтобы ты нашёл его.

Рашид посмотрел на неё – быстрый взгляд из-под бровей, потом обратно на экран. Пальцы уже двигались.

– Баллистический объект с выключенными системами, – сказал он вполголоса, больше себе, чем ей. Нервная привычка – проговаривать вслух, как будто произнесённое становилось более управляемым. – Температура корпуса… при выключенном жизнеобеспечении – через сутки сравняется с фоном. Четыре кельвина. Может, пять, если экипаж на борту, тепло тел… но на таком расстоянии это…

– Рашид.

– Ищу, мэм. Пассивные сенсоры, тепловой диапазон, максимальная чувствительность. Но если они всё выключили – по-настоящему всё…

– Тогда будем ждать, пока ошибутся.

– А если не ошибутся?

Рин посмотрела на него. Рашид не отвёл глаз – в них было не сомнение, а добросовестность. Он хотел знать параметры задачи. Все параметры, включая неприятные.

– Тогда у нас будет проблема, – сказала Рин.

Она вернулась в ложемент. Пристегнулась. Экран тактического дисплея перед глазами – карта, точки, линии траекторий. Зелёные, красные, синие. И одна точка, которой больше не было. Пустое место на экране, где сорок минут назад был корвет «Надежда Тяньцзиня» – а потом погас, как звезда, которая выключила свет.

Одиннадцать дней дрейфа. Тридцать четыре человека в ледяном корпусе. Капитан Лиза Чень, безупречный послужной список, три боевых похода. Идёт в темноте и тишине, и никто не знает зачем.

Рин знала зачем. Она бы сама так поступила.

– Ли, – сказала она. – Курс подтверждён. Начинаем разворот.

«Тишина» дрогнула. Маневровые двигатели выплюнули короткие факелы – невидимые снаружи, но ощутимые внутри как лёгкий толчок, сдвиг внутренностей, мгновенное головокружение. Эсминец начал разворот, подставляя корму к Варане.

Дельта-V – сто процентов. Через шесть часов – девяносто восемь. Через трое суток – шестьдесят. Обратный путь – ещё сорок.

Числа. Рин считала числа, потому что числа не врали и не утешали. Они просто были. Как звёзды. Как пустота. Как восемнадцать дней, которые уже тикали.

На тактическом экране – зона неопределённости «Надежды Тяньцзиня» расширялась с каждой минутой. Серый конус на чёрном фоне. Где-то внутри этого конуса – маленький корабль с выключенными двигателями, выключенным отоплением, выключенным всем, летел в темноте, и тридцать четыре человека дышали холодным воздухом, и дыхание их было видно.

Рин отвернулась от экрана.

– Курс два-один-пять, – доложила Ли. – Разворот завершён. Готовы к разгону.

– Разгон, – сказала Рин. – Ноль-три g. Трое суток.

Двигатель «Тишины» ожил – тяжёлый, утробный гул, который проходил через каждую переборку, каждую заклёпку, каждую кость в теле. Корабль начал ускоряться, и гравитация тяги вдавила Рин в ложемент – знакомо, надёжно. Палуба снова стала палубой, верх – верхом, низ – низом. Физика – понятной.

Восемнадцать дней. Двенадцать кораблей. Корвет-призрак. Конвой, за который нужно драться.

Рин закрыла глаза. Не чтобы спать. Чтобы считать.

Глава 2: 614

Ковчег «Семя», орбита Седны День 0. 18 дней до Битвы при Седне

Сварной шов на переборке секции 14-Д был на два миллиметра уже спецификации, и Том Огендо понял это раньше, чем считал показания датчика, – просто провёл пальцем в перчатке по шву и почувствовал.

– Нет, нет, нет, – сказал он вслух, присаживаясь на корточки. Фонарь на лбу качнулся, бросив луч на стену технического тоннеля – узкого, незавершённого, с торчащими из стен жгутами кабелей, как нервы из вскрытого тела. – Это не два миллиметра. Это полтора. Полтора миллиметра – это шестьдесят процентов допуска на термическое расширение. Шестьдесят процентов – это нормально для внутренней переборки, но это же не внутренняя переборка, это шестой сегмент кольцевой магистрали криоконтура, и при перепаде температур от двадцати до минус ста девяноста шов получит нагрузку на растяжение…

Он остановился. Рядом не было никого. Тоннель был пуст – три часа ночи по бортовому времени «Семени», и строительная бригада ушла шесть часов назад. Огендо разговаривал с переборкой.

– …на растяжение, – закончил он тише, – которое может дать микротрещину через, скажем, двадцать лет. Или через сорок. Или никогда. Но «никогда» – это не инженерная величина, правда?

Переборка не ответила. Огендо вздохнул, достал маркер и поставил оранжевую метку рядом со швом. Оранжевая – «требует внимания, не критично». Зелёных меток на «Семени» было девять тысяч четыреста. Оранжевых – тысяча двести. Красных – сто семь. Огендо знал каждую. Не все номера, но все места. Двадцать лет – сначала проектирования, потом строительства, потом доведения – оставляют отпечаток. Он мог пройти от носа до кормы с закрытыми глазами и рассказать, что за каждой переборкой: функция, состояние, процент готовности, имя сварщика.