Эдуард Сероусов – Последний символ (страница 13)
Значит, Пак нашёл нечто, что мог найти только Пак – что-то, что Заславский не искал или не умел искать в гамма-диапазоне.
Что-то, о чём теперь не знает никто, кроме тех, кто это уничтожил.
Он повернулся от окна.
Запрос рабочей группы лежал на столе: «дополнительные материалы, включая возможные соавторские наработки». Они искали рукопись Пака. Может быть, не нашли. Может быть, нашли – и именно поэтому запрашивали у него.
Или запрашивали, чтобы понять, сколько ему известно.
Он взял запрос и написал ответ: «Все данные, находящиеся в моём распоряжении, уже переданы рабочей группе. Мне неизвестно о существовании дополнительных соавторских материалов».
Это была правда. Технически – правда.
Он отправил ответ. Закрыл почту.
Потом открыл новый документ и начал писать – не статью, не анализ. Просто: что именно Пак мог найти в данных FERMI. Какой результат был бы достаточно важным, чтобы его написать в пятницу вечером. Что такого могло быть в гамма-канале, чего не было в позитронном.
Он писал час. Потом удалил всё и начал снова.
Потом посмотрел на часы. Полночь. За окном тёмная Женева, последние машины.
Он думал о Паке – о том, как тот приехал субботним утром и нашёл пятно от кофе на распечатке. О том, как сказал: «Первый документ контакта. Возможно».
Он думал о Катаяме.
Катаяма написал: «Это не философская дискуссия. Это арифметика выживания».
Может быть. Но в арифметике Катаямы Пак стоил меньше, чем молчание. Восемь человек в кессоне – восемь миллиардов на планете. Заславский не знал ещё этой формулировки. Но логику он понял уже сейчас, читая статью: один физик, чья рукопись могла нарушить доктрину молчания, стоил меньше, чем доктрина.
Он снова открыл браузер. Нашёл статью Катаямы.
Прочитал последний абзац ещё раз.
«Это арифметика выживания».
Заславский смотрел на экран долго.
Потом написал одно слово в документ – пустой, новый, без названия. Написал и смотрел на него.
Пак мог бы ответить на это одним из своих быстрых, нетерпеливых аргументов. Хирасава ответил бы осторожно и точно. Маша – он не знал, что ответила бы Маша. Давно не думал, что бы она сказала.
А Катаяма ответит арифметикой.
Заславский закрыл документ. Не сохранил.
Взял телефон и набрал Виктора – сын в Амстердаме, сейчас, наверное, уже спал. Слушал длинные гудки. Один. Два. Три. Четыре.
На пятом – сонный голос:
– Па?
– Привет, – сказал Заславский. – Извини, что поздно. Я просто хотел сказать, что приеду на следующей неделе. Если можно.
Пауза. Виктор соображал спросонья.
– Конечно. – Пауза. – Всё хорошо?
– Да. – Заславский смотрел в тёмное окно. – Я просто буду занят долго. Хотел увидеться до этого.
Глава 4. Точка невозврата
Между июлем и ноябрём случилось многое, и почти ничего из этого Заславский не контролировал.
Рабочая группа завершила верификацию в сентябре. Отчёт – восемьдесят страниц, гриф «конфиденциально», экземпляры только членам совета – подтвердил всё. Наблюдательный паттерн реален. Корреляция воспроизведена. Гипотеза механизма – дискуссионная, но наиболее экономная. Рекомендация: расширенная конференция с участием государств-членов ООН, с последующим политическим решением.
Политическое решение – это голосование. Голосование – это Вена.
Заславский прилетел в Вену 14 ноября. В самолёте – снова у иллюминатора, снова с подлокотником – он думал не о голосовании. Он думал о Паке. О том, что за четыре месяца после его гибели никто не задал ни одного неудобного вопроса. Полиция закрыла дело как несчастный случай в начале августа. ЦЕРН выразил официальное соболезнование семье и учредил именную стипендию для аспирантов. Мин-Джи с дочерью уехала в Сеул.
Мир обработал потерю и двинулся дальше.
Заславский не двинулся. Он ждал. Он не знал, чего именно ждёт – сигнала, что можно остановиться, или сигнала, что нужно ускориться. Не пришло ни того, ни другого. Просто шли дни, он работал, делал доклады рабочей группе, отвечал на запросы, и постепенно то, что случилось на дороге D1005, стало частью фона – не забытым, но переставшим кричать.
Это его беспокоило. То, что оно перестало кричать.
Конференц-зал Комитета ООН по космическим делам находился в Венском международном центре – огромном стеклянном комплексе на берегу Дуная, куда съезжались делегаты со всего мира для обсуждения того, что происходило за пределами атмосферы. Обычно здесь говорили про орбитальный мусор, про частоты спутниковой связи, про лунные ресурсные концессии. Сегодня – про другое.
Зал был не парадный. Рабочий. Сто двадцать мест, три четверти заняты. Делегации за столами по периметру, карточки с названиями стран, переводчики в будках по бокам. Заславский сидел в первом ряду наблюдателей – не делегат, не голосующий, просто человек, который должен быть здесь.
Хирасава сидел рядом.
– Индия, – сказал Хирасава тихо, наклонившись к нему. – Сегодня утром.
– Что – Индия?
– Индийская делегация встречалась с представителями США в шесть утра. Неофициально, в отеле.
Заславский посмотрел на него.
– И?
– США поддерживают молчание. Тихая коалиция. Мы это знали. – Хирасава говорил без эмоций – информационный брифинг, не разговор. – Индия колебалась. До сегодняшнего утра она склонялась к нейтральной позиции.
– Теперь?
– Не знаю. Поэтому я слежу.
Заславский посмотрел на индийскую делегацию – четыре человека за карточкой «India», два в деловых костюмах, один в военном мундире, один – молодой, с планшетом. Лица ничего не выражали. Это были профессиональные лица дипломатов – нейтральные, вежливые, не информативные.
Заседание началось в десять.
Председатель – финн, Паавола, которого Заславский видел впервые – открыл, зачитал повестку, объявил регламент. Общая дискуссия – два часа. Затем голосование по двум пунктам: первый – признать данные достаточными для обсуждения на уровне Генеральной Ассамблеи; второй – учредить межправительственную рабочую группу для разработки возможных ответных мер.
Дискуссия была не научной. Это Заславский понял в первые двадцать минут – когда французский делегат говорил про «суверенитет информации», а китайский – про «право человечества на независимое решение без доминирования отдельных держав», а американский – про «преждевременность выводов при недостаточной научной базе».
Недостаточная научная база. Восемь сигм, корреляция 0.73, четыре независимых детектора, верификация рабочей группы ООН. Американский делегат – гладкий человек лет пятидесяти, в очень дорогом костюме, с именным бейджем «Харрисон» – говорил про «недостаточную базу» таким тоном, каким говорят о вещах, которые нужно заблокировать, не называя настоящей причины блокировки.
Заславский слушал и молчал.
В какой-то момент он почувствовал взгляд – не в спину, сбоку. Повернулся.
Катаяма. Он сидел в секции наблюдателей, на три ряда правее. В том же тёмно-синем мундире. И смотрел – не на трибуну, не на делегатов. На Заславского. Встретил его взгляд и не отвёл. Просто смотрел секунду, потом вернулся к планшету.
Заславский повернулся обратно к залу.
Дыхание ровное. Думай. Катаяма здесь не потому что случайно проходил мимо. Он здесь потому что это его рабочее заседание – стратегический советник по оборонным вопросам, Тихая коалиция, доктрина молчания. Он здесь, потому что это его победа или поражение.
Арифметика выживания.
Дискуссия шла своим чередом. Немецкий делегат – пожилой профессор права, который говорил медленно и очень чётко – поднял вопрос о легитимности: кто имеет право принимать решение от имени всего человечества? Этот вопрос повис в зале на несколько секунд, как хорошо запущенный камень. Никто не ответил – потому что ответа не было. Потому что ответ звучал неудобно в любой формулировке.
Хирасава наклонился: – Бразилия. Смотри.
Бразильский делегат – молодая женщина, Рибейру, Заславский запомнил имя из списка – попросила слова. Прежде всего она поддержала позицию Германии в вопросе легитимности. Потом – неожиданно – сказала, что Бразилия считает необходимым создание рабочей группы именно для того, чтобы выработать этот механизм легитимности заблаговременно, до принятия каких-либо ответных мер. Это было не «за» и не «против». Это было «нам нужна структура, которая решит, кто решает».