Эдуард Сероусов – Последний символ (страница 12)

– Заславский, – сказал Хирасава. – Это нельзя доказать.

– Нельзя. Но Катаяма был на презентации. Через три недели – Пак погибает на горной дороге.

– Это могло быть совпадением.

– Ты сам не веришь в это.

Молчание.

– Тебе нужно уехать из Женевы на несколько дней, – сказал Хирасава наконец. – Возьми отпуск. Съезди к сыну. Возьми данные с собой – все копии.

– Я не собираюсь прятаться.

– Я не прошу тебя прятаться. Я прошу тебя подумать. – Голос Хирасавы был ровным, как всегда – без паники, без срочности. Это было страшнее паники. – Если это действительно не несчастный случай – то кто-то принял решение. А значит, кто-то ещё принимает решения. И если они считают, что данные опасны – ты опасен.

– Потому что я знаю.

– Потому что ты единственный, кто знает целиком.

Заславский молчал.

– Я перезвоню тебе завтра, – сказал Хирасава. – Сегодня ничего не делай. Не звони никому из совета. Не публикуй ничего. Подожди.

– Хорошо.

Он положил трубку и сидел в кресле для посетителей в пустом кабинете Хирасавы.

Солнце падало в окно – июльское, тёплое. На подоконнике стоял маленький кактус в горшке. Кактус был совсем маленький, сантиметров пять, с одним тупым шипом сверху. Заславский смотрел на кактус.

Потом достал телефон и написал Паку сообщение. «Позвони, когда сможешь». Отправил.

Смотрел на экран несколько секунд.

Удалил сообщение.

Статья появилась на следующей неделе.

Не в рецензируемом журнале – в Defence Policy Review, небольшом стратегическом издании, которое читают военные советники и аналитики безопасности. Называлась она «Молчание как оборонная доктрина: к вопросу о рисках непреднамеренного сигнала». Автор – Сигэру Катаяма.

Заславский нашёл её сам. Не случайно – он искал. После разговора с Хирасавой он три дня не выходил из квартиры, читал, смотрел, собирал. Хотел понять: кто стоит за молчанием, почему, с какой логикой.

Статья Катаямы объясняла.

Он читал её медленно, дважды. Катаяма не был безумцем. Это было первое, что он понял. Катаяма был аналитиком – холодным, методичным, с хорошо выстроенной аргументацией. В статье не было эмоций, не было апелляций к страху, не было риторики. Только числа и вероятности.

Аргумент Катаямы, если его изложить кратко: любая цивилизация, способная принять наш сигнал, превосходит нас технологически – потому что мы наблюдаем их реакцию, но они наблюдали нас первыми и, следовательно, развили соответствующую наблюдательную технику раньше. Технологическое превосходство в сочетании с информацией о нашем характере – восемьдесят шесть лет ядерных взрывов – создаёт ненулевую вероятность превентивного удара. Цивилизация, которая нашла ядерное деление и немедленно применила его против собственного населения, может быть признана угрозой. Это рациональный расчёт, не паранойя.

Следовательно, продолжал Катаяма: первое, что мы должны сделать – перестать передавать дополнительный сигнал. Любая попытка намеренно выйти на контакт – это подтверждение нашего существования для потенциально враждебного наблюдателя. Молчание – единственная рациональная оборонная стратегия. Если они не получат дополнительного сигнала сверх уже переданного – они не будут знать наверняка, что источник взрывов разумен, а не является природным процессом. Неопределённость работает в нашу пользу.

Последняя страница. Один абзац.

«Цена ошибки несимметрична. Если мы молчим, а они дружественны – мы теряем возможность контакта. Если мы говорим, а они враждебны – мы теряем биосферу. Это не философская дискуссия. Это арифметика выживания».

Заславский закрыл браузер.

Посидел.

Он не мог сказать, что Катаяма не прав. Логика была безупречной. Аргумент работал. Если принять посылки – что они технологически превосходят нас, что наш ядерный профиль мог быть воспринят как угроза, что вероятность враждебного ответа выше нуля – то вывод следует неизбежно.

Молчание как оборонная доктрина.

Но была вещь, которую Катаяма не учитывал. Или учитывал и намеренно обходил.

Мы уже говорили. Восемьдесят шесть лет. Это нельзя отменить. Они уже знают, что мы есть. Они уже знают наш ядерный профиль. Молчать сейчас – это не стереть то, что они услышали. Это только лишить нас возможности объяснить.

Если бы у нас был голос – что бы мы сказали?

Он не знал. Он не знал, что сказать. Этот вопрос выходил за пределы физики, за пределы его компетенции, за пределы того, с чем он умел работать.

Но Катаяма, очевидно, знал: ничего. Молчание – это тоже слово. И Катаяма уже начал его произносить. Одним из способов произнести молчание было то, что случилось на горной дороге D1005 в ночь с третьего на четвёртое июля.

Заславский встал и подошёл к ящику стола.

Флешка лежала под стопкой распечаток – там, куда он её положил три месяца назад. Он вытащил её и посмотрел на неё. Маленький чёрный прямоугольник. Двадцать четыре гигабайта. На ней – все данные. Все расчёты. Черновик статьи. Три копии корреляционного анализа в разных форматах.

Он сделал ещё три копии. Отправил в зашифрованное облако. Отправил на почтовый ящик, который никогда не использовал – старый, зарегистрированный десять лет назад на имя Маши, которое он не закрыл после её смерти.

Потом написал сообщение Хирасаве: «Данные зарезервированы».

Хирасава ответил через двадцать минут. Одно слово: «Хорошо».

В конце июля пришёл запрос.

Из канцелярии рабочей группы Научного совета ООН – официальный, на фирменном бланке. Рабочая группа завершила предварительную верификацию. Результат: данные Заславского воспроизведены независимо тремя членами группы. Корреляция подтверждена при r = 0.71 (р < 0.001). Механизм – предмет дискуссии, но наблюдательный паттерн признан реальным. Рабочая группа рекомендует расширенную закрытую конференцию с участием представителей государств-членов.

Внизу – строчка, которая его остановила.

«Члены рабочей группы просят уточнить: имеются ли в распоряжении доктора Заславского дополнительные материалы, не переданные группе ранее, включая возможные соавторские наработки».

Дополнительные материалы.

Соавторские наработки.

Он перечитал строчку три раза.

Потом открыл ящик стола – флешки там не было. Он сам её переложил после того, как сделал копии. Новое место. Но сама формулировка запроса.

Они знали про Пака.

Не просто про гибель Пака – они знали, что у Пака была своя работа. Что Пак занимался гамма-каналом независимо. Что Пак – вероятно – написал что-то своё.

Пак писал. Заславский знал это – помнил последнее сообщение от третьего июля, в которое почти не вникал: «Нашёл кое-что в данных FERMI, хочу показать».

Что-то в данных FERMI. Что именно – Заславский не узнал. Пак погиб ночью того же дня.

Рукопись. Если Пак что-то написал – оно было на его рабочем компьютере в лаборатории. Или на домашнем. Или в облаке.

Заславский написал короткое письмо в ЦЕРН – административному директору, которого знал лично: просьба проверить, были ли сделаны резервные копии рабочих файлов Дона-Хёна Пака, и если да – передать их Заславскому как ближайшему соавтору для документирования незаконченных работ.

Ответ пришёл через три дня.

«Рабочий компьютер господина Пака был передан в администрацию согласно стандартной процедуре после его гибели. Резервные копии файлов были получены из облачного хранилища, однако при проверке обнаружилось, что учётная запись была деактивирована и данные удалены до проведения резервного копирования. Личные файлы на домашнем компьютере находятся в распоряжении семьи и недоступны для третьих сторон без судебного запроса».

Деактивирована. Данные удалены.

Заславский сидел и перечитывал письмо.

Облачные учётные записи не деактивируются сами по себе после гибели пользователя. Они остаются – годами – пока кто-то специально не подаст запрос на закрытие. Стандартная процедура ЦЕРН при смерти сотрудника – заморозка аккаунта, не удаление. Это написано в регламенте, Заславский знал это.

Кто-то получил доступ к аккаунту Пака. До того, как администрация успела его заморозить. Удалил всё.

Рукопись исчезла вместе с ним.

Заславский положил планшет на стол. Встал. Прошёл к окну – и стоял, смотрел на улицу. Женева в конце июля, жаркая, туристы с рюкзаками, велосипедисты, кафе с открытыми верандами. Мир как обычно.

Пак нашёл что-то в данных FERMI. Что-то важное – иначе зачем писать об этом в десять вечера в пятницу. Важное – и, возможно, опасное с точки зрения тех, кто считает молчание единственной рациональной доктриной.

Рукопись исчезла. Значит, её содержание было достаточно значимым, чтобы её уничтожить.