Эдуард Сероусов – Последний сигнал (страница 9)
– Три. Два. Один.
Она выскользнула сквозь разрез в мембране – клин Петерсена ещё держал его открытым – в долю секунды до того, как внешняя поверхность зонда выбросила очередной ЭМ-импульс.
Она это почувствовала – не физически, скафандр выдержал, Петерсен не ошибся, – а как вибрацию через поручень клина в момент, когда хватала его, чтобы оттолкнуться от поверхности. Оружие работало. Цикл продолжался.
Она плыла назад к «Дальнему Пределу». Тамура был уже у шлюза, помогал Сато с фиксацией. Петерсен шёл последним.
Она не говорила ничего. Провела в шлюзе полторы минуты – пока давление выравнивалось – и думала об одном: кристалл погас до прикосновения. Трижды. И засветился, когда она отвернулась.
Это было либо случайностью.
Либо он ждал, что она вернётся.
Глава 4. Восемнадцать минут
На Луне при 0,16 g чашка с кофе, оставленная на краю стола, не падает сразу.
Это не метафора – просто факт, который Мкртчян усвоил в первую неделю на базе «Тихо» и с тех пор невольно проверял каждое утро. Гравитация там была ровно такой, чтобы жидкость оставалась в сосуде, предметы оставались на поверхностях, и вообще всё вело себя приблизительно правильно – до тех пор, пока ты не начинал смотреть внимательно. Потом замечал: твой шаг немного длиннее, чем должен быть. Время реакции предметов на падение – чуть длиннее привычного. Тело делает лёгкие усилия там, где на Земле делало бы тяжёлые, и от этого накапливалась странная усталость – не физическая, а неврологическая, как будто мозг всё время пересчитывал, пересчитывал и никак не мог остановиться.
Мкртчян Артём Арамович, тридцать восемь лет, ксенолингвист и нейрокогнитивный аналитик, провёл на базе «Тихо» уже три недели и ещё не привык.
Он привыкал к другому.
Лабораторный корпус Б базы «Тихо» был построен в тридцать девятом году для исследований в области когнитивных интерфейсов – тема в то время перспективная, финансирование хорошее, несколько интересных международных групп. К сорок седьмому из первоначальной программы осталось мало что, но физическая инфраструктура была как раз тем, что нужно: экранированные от внешних полей помещения, независимые системы вентиляции, медицинский пост прямо за соседней дверью, и главное – тихо. Настоящая тишина звукопоглощающих стен давила на уши сильнее, чем большинство звуков. Мкртчян работал в ней три недели и научился воспринимать это давление как рабочий фон. Примерно как Сайто научился не замечать вентиляцию на «Гермес-7», только в другую сторону.
Кристалл находился в центре лаборатории в матовом контейнере из боросиликатного стекла с двойными стенками. Размером с кулак. Матово-чёрный, как обсидиан. Совершенно непрозрачный. Никаких источников света изнутри – то, о чём сообщали все отчёты по первым часам после извлечения с зонда, свечение, – здесь не наблюдалось. Кристалл молчал. Его привезли три недели назад, поместили в контейнер, и он с тех пор просто лежал там, как предмет.
Это успокаивало и одновременно не успокаивало, что Мкртчян отметил для себя как когнитивный нонсенс и решил не анализировать.
К тому моменту, когда его вызвали как третьего кандидата на нейроинтерфейс, первые двое уже находились в медотсеке.
Первым был Сонг Минджун, нейрофизиолог из Сеульского национального университета, тридцать два года. Сонг вошёл в контакт с интерфейсом на двенадцатый день после прибытия кристалла. Сессия длилась четыре минуты двадцать три секунды, после чего Сонг потерял сознание. При пробуждении обнаружил неспособность формировать связные предложения на протяжении шести часов – потом это прошло. Неспособность была не афазической: он понимал слова, понимал, что хочет сказать, но предложения не складывались. Как будто что-то между намерением и выходом сломалось. Через шесть часов восстановилось. Через три дня Сонг доложил, что в целом функционирует нормально, за исключением нарушений сна и «ощущения присутствия в ситуациях, которых не было», которое он отказывался описывать подробнее. Его освободили от дальнейшей работы с кристаллом и оставили в медотсеке на наблюдение.
Второй – Прийя Чандра, когнитивный лингвист, тридцать пять лет. Чандра знала о Сонге, читала его отчёт, прошла расширенную психологическую оценку перед сессией. Её сессия длилась восемь минут сорок секунд. При выходе из интерфейса она была в состоянии диссоциативного эпизода, который медики первоначально оценили как острый психоз – она не реагировала на своё имя, на прямые вопросы отвечала на языке, который никто в медотсеке не мог идентифицировать. Через двенадцать часов это прошло. Через двое суток Чандра написала связный технический отчёт о том, что видела, – девять страниц. Отчёт был засекречен на уровень выше стандартного. Мкртчяну его не показали.
Это было три дня назад.
На следующий день после того, как Чандра написала отчёт, Мкртчяну позвонили из UNSPAC и сказали, что он третий в списке кандидатов и что список исчерпан. Это означало «если не ты, то никто». Это не было сказано вслух. Но подразумевалось достаточно чётко.
Он согласился по причинам, которые потом, сидя перед пустым стаканом воды в своей комнате на базе «Тихо», перебирал по одной, как карточки. Первая: это было его поле. Нейрокогнитивный анализ нечеловеческих коммуникативных структур – вся его диссертация, всё, чем он занимался последние восемь лет. Если кто-то и мог выдержать нечеловеческий информационный поток без разрушения когнитивной структуры – то это человек, который умел работать с разрывами между «я есть я» и «я временно нахожусь внутри чужой системы». Он умел. По крайней мере, теоретически.
Вторая причина: Сонг и Чандра выжили. Ни один из них не сошёл с ума необратимо. Это давало разумную базу для уверенности в том, что процедура не была фатальной.
Третья причина, которую он перебирал дольше всего: ему было интересно. Это было неловко признавать, когда Чандра лежала в медотсеке с диссоциативными эпизодами в анамнезе. Но он перебирал всё честно, потому что нечестный анализ был хуже, чем неудобный честный. Ему было очень интересно.
Он не назвал это вслух. Написал в личный дневник: «мотивация: профессиональная компетентность + разумный риск». Это было технически верно.
Документы были в трёх пакетах.
Первый – медицинский протокол участника исследования с нейроинтерфейсом. Стандартная форма с расширенным разделом о когнитивных рисках, добавленным, судя по дате, за восемь дней до его прибытия – то есть после случая с Сонгом. Он читал медицинский протокол внимательно, потому что всегда читал контракты внимательно, и потому что в данном случае это был контракт с объектом, который уже отправил двух предыдущих участников в медотсек.
На третьей странице, в разделе «Потенциальные долгосрочные эффекты», мелким шрифтом двенадцатого размера – нестандартно мелким для официального документа, он отметил это как намеренное – было написано: «Необратимые изменения восприятия возможны при длительном или интенсивном контакте с нейроинтерфейсом. Под "необратимыми изменениями восприятия" понимается устойчивая реорганизация сенсорных приоритетов и/или изменение субъективной временно́й дискретизации опыта. Данные изменения не являются патологическими в клиническом смысле».
Он перечитал этот абзац трижды.
«Необратимые изменения восприятия» – это звучало как «вы больше не будете воспринимать мир так же». «Не патологические в клиническом смысле» – это звучало как «мы не знаем, что это такое, но оно не мешает функционированию». Это было много информации, сжатой в два предложения мелким шрифтом.
Он подписал.
Не потому что был беззаботным. А потому что, в конечном счёте, анализ первых двух причин всё ещё перевешивал. И потому что третья причина тоже перевешивала. Хотя он всё ещё не писал её честно.
Второй пакет – технический протокол процедуры. Нейроинтерфейс работал через направленное электромагнитное поле, которое кристалл генерировал сам – активировался при приближении живого нейронного поля на расстояние тридцать сантиметров. Электроды усиливали и фокусировали сигнал, накладывая его на сенсорный поток оператора через затылочный и теменной отделы. Это означало: то, что кристалл транслировал, встраивалось не как информация – не как текст или данные – а как опыт. Прямо в поток восприятия. Минуя когнитивную фильтрацию.
Мкртчян прочёл это и поднял взгляд на врача – доктора Ли Юйлань, нейролог, сорок три года, её он знал по публикациям, это было успокоительно в каком-то смысле. Сказал:
– Подождите. Это означает, что я не смогу отличить то, что кристалл транслирует, от собственного опыта. В момент сессии. Правильно?
Ли Юйлань ответила:
– В момент сессии – да. Это подтверждает Сонг. Чандра описывает то же самое. Мозг не маркирует входящий сигнал как внешний.
– То есть пока это происходит – это просто происходит.
– Для вас – да.
– Интересно, – сказал он. Это было честно. – А выход? Как выглядит выход из сессии?
– Сонг и Чандра оба описывают резкий переход. Как просыпаться. Ориентация восстанавливается за секунды.
– За секунды, – повторил он. – А восемнадцать минут – это оценка по отчёту Чандры?
– Восемнадцать минут – это длительность сессии по хронометру. Чандра была в контакте восемь минут сорок секунд, не до конца записи. – Пауза. – Вы не обязаны проходить всю запись.