Эдуард Сероусов – Последний сигнал (страница 10)

– Нет, – сказал он. – Нужно всё. Иначе нет смысла.

Ли Юйлань посмотрела на него секунду, потом кивнула и сделала пометку в планшете.

Третий пакет – административный. Распределение данных, права доступа, соглашение о неразглашении в части «информации о конкретном содержании» на период оценки безопасности. Он подписал не читая – это было неосмотрительно, и он это знал, но к третьему пакету уже устал от мелкого шрифта, и в любом случае содержательную работу он собирался делать публично.

Электроды были холодными.

Четыре штуки: затылок, теменная зона с каждой стороны, и один – на лбу, чуть левее центра. Ли Юйлань устанавливала их аккуратно, без спешки, чуть дольше задерживая пальцы на коже, чем требовалось для фиксации: она проверяла контакт. Гель-проводник пах химически – не неприятно, просто очень нейтрально, как дистиллированная вода со слабым привкусом.

Мкртчян сидел в кресле лицом к контейнеру с кристаллом. Расстояние – тридцать два сантиметра. Крышка контейнера была откинута. Кристалл лежал в углублении из нейтрального полимера и не делал ничего.

– Готовность, – сказала Ли Юйлань.

– Подождите секунду, – сказал он. – Просто секунду.

Она подождала.

Он смотрел на кристалл и думал о том, что Сонг видел что-то, от чего потерял способность формировать предложения. Что Чандра видела что-то, от чего переключилась на язык, которого никто не знал. Что он через примерно тридцать секунд тоже будет видеть это – что бы это ни было – и что разница между ним и ними заключалась только в его теоретическом умении разграничивать «я есть я» и «я временно нахожусь внутри чужой системы». Он умел это теоретически. Насколько эта теория была применима на практике, он узнает прямо сейчас.

– Хорошо, – сказал он.

Ли Юйлань активировала интерфейс.

Первые две секунды ничего не было.

Потом он перестал находиться в лаборатории.

Это не было резким переходом – Ли Юйлань была права в этом. Это было скорее как когда засыпаешь в незнакомом месте и в какой-то момент понимаешь, что уже спишь, не зафиксировав момент перехода: ты просто уже здесь. Он уже был здесь.

Здесь было помещение.

Большое – не зал в человеческом понимании, но пространство, рассчитанное на одновременное присутствие многих. Свет шёл отовсюду равномерно – не от источников, а от поверхностей, как если бы сами стены содержали что-то, что излучало. Цвет: тёплый нейтральный, не совпадающий ни с одним словом, которое у него было. Он нашёл бы что-то среднее между янтарём и серым, если бы это сочетание имело смысл.

Были другие.

Он знал, что это были Архитекторы – не потому что узнал их визуально, а потому что знание о том, где он находится, было встроено в контекст так же, как встроено в контекст знание о том, что ты снишь свой дом: ты просто знаешь. Их было семь в поле зрения. Они двигались – некоторые сидели, если применить это слово к позициям, которые не совсем соответствовали человеческому понятию «сидеть». Они говорили – он не слышал звука, но воспринимал содержание, прямо, минуя слух.

Это было нелогично, и он это понимал. Он понимал это так же отчётливо, как понимал всё остальное здесь – то есть одновременно с восприятием, как параллельный поток. Один поток: он здесь, он участник, это происходит. Другой поток: он в лаборатории, на нём электроды, это восемнадцать минут записи. Оба потока шли одновременно. Разграничение работало. Он отметил это с чем-то похожим на профессиональное облегчение.

Содержание разговора – не разговора, совещания – приходило к нему как смысл, уже переведённый на его собственный язык. Это был перевод, сделанный его же мозгом из сырого сигнала: он понимал, что формулировки его, а смысл – чужой. Это давало ему возможность работать с содержанием, не сливаясь с ним.

Они говорили о сигнале.

Не о конкретном сигнале. О концепции направленного ЭМ-излучения в сторону ядра Галактики и о системе, которую они построили, и о том, что стало с этой системой.

Мкртчян воспринимал это как систему понятий, разворачивающуюся в хронологическом порядке – один из Архитекторов, тот, которого он воспринимал как говорящего сейчас, излагал историю. Стрелец A* – сверхмассивная чёрная дыра в центре Галактики – была модифицирована задолго до Архитекторов. Не ими. Кем-то другим, чьего названия не было, потому что Архитекторы тоже не знали. Стрелец A* стал ретранслятором: любой направленный электромагнитный сигнал, достигающий его, немедленно переадресовывался – не случайно, а в соответствии с алгоритмом – к ближайшему активному узлу автономной сети.

Архитекторы построили эту сеть сами. Не ту, что модифицировала Стрелец A* – это было до них. Они построили сеть узлов: автономные системы классификации и нейтрализации, рассчитанные на работу без обслуживания в течение геологических периодов. Они строили её как защиту. Не от других цивилизаций – от предполагаемой угрозы из ядра Галактики, природу которой сами не знали до конца. Сеть должна была молчать, пока молчало всё вокруг. Реагировать только на направленный сигнал к ядру – признак намеренного контакта с источником предполагаемой угрозы.

Система стала автономной слишком полно. Они это знали. Первый из Архитекторов, которого воспринимал Мкртчян, говорил об этом прямо – не как о катастрофе, а как о проблеме, которую они решали. Они разработали контркоманду – сигнал, который должен был вернуть узлы в режим ожидания. Они построили зонд с записью – не для себя, для тех, кто придёт после. Для тех, кто мог оказаться в той же ситуации.

Мкртчян понимал всё это и одновременно понимал другое: они не знали, что это их последнее совещание. Это было видно не из слов – из контекста. Из того, как они говорили. Не как люди, завершающие дела. Как люди, обсуждающие следующий шаг.

Следующий шаг: не блокировать собственный сигнал. Оставить его открытым, потому что блокировка означала бы, что система не получит подтверждения и войдёт в режим повышенного реагирования. Оставить открытым, пока они доработают контркоманду. Девять дней – такой была их оценка. Через девять дней – тест.

Они не дожили до теста.

Мкртчян знал это изнутри сессии так же, как знал, что он Мкртчян: просто знал. Они не дожили потому, что сеть уже отреагировала на их сигнал, и они не знали этого, потому что ближайший узел был достаточно далеко, чтобы задержка реакции растянулась на годы. К тому времени, как система начала двигаться, было поздно что-либо блокировать.

Один из Архитекторов – другой, не первый говоривший – сказал что-то. Содержание пришло к Мкртчяну как смысл: это были вычисления. Временны́е оценки. Дистанции. Параметры движения узлов.

Он смотрел на эти вычисления и понимал, что это именно то, что ему нужно. Структура алгоритма. Принципы классификации. Параметры реагирования.

А потом запись закончилась.

Не постепенно. Резко. Как просыпаться.

Он сидел в кресле в лаборатории корпуса Б базы «Тихо».

На нём были электроды. Контейнер с кристаллом стоял в тридцати двух сантиметрах от него. Ли Юйлань смотрела на него с выражением, которое он потом, вспоминая, описал бы как «подготовленная тревога»: профессионал, готовый реагировать на любой из известных ему исходов.

Затылок жёг. Не электроды – не контактное жжение. Что-то глубже: как если бы кто-то включил солнце прямо за его головой, невидимое, точечное, с температурой именно такой, чтобы жечь, не обжигая. Он потом проверил показания датчиков: температура кожи в затылочной зоне повысилась на 0,7 градуса в течение сессии. Нет объяснения.

Он молчал.

Ли Юйлань не говорила ничего. Это тоже было протоколом – не торопить.

Он молчал потому, что в голове было несколько вещей одновременно, и каждая из них требовала отдельного места, и места пока не хватало. Первое: он был в сессии. Он был там в полном смысле – обе когнитивные дорожки работали одновременно, разграничение держалось. Второе: он видел, как Архитекторы обсуждают вещи, которые они считали решёнными рабочими задачами. Не трагедию. Рабочий процесс. Это было наиболее странным. Не то, что они не знали о своей гибели – это было логично. Странным было то, что их логика была полностью понятна ему. Он следовал ей как своей собственной. Решение не блокировать сигнал было верным в рамках информации, которую они имели. Оно было верным.

Третье: они передали всё, что могли. Зонд. Кристалл. Запись. Инструкция для тех, кто придёт после.

Четвёртое: он знал то, что не знал Сонг и не знала Чандра, потому что они не продержались до конца записи. Он знал структуру системы.

Двадцать минут прошло в тишине. Он не следил – потом ему сказала Ли Юйлань. Двадцать минут, в течение которых он сидел неподвижно, смотрел на контейнер с кристаллом и не произносил ни слова.

На двадцать первой минуте – он почувствовал запах.

Сладкий. Не резкий, не навязчивый – ровный и непрерывный, как будто кто-то открыл где-то вдали что-то сладкое и ветер принёс в лабораторию. Запах без источника: Мкртчян осмотрелся – ничего. Ли Юйлань, когда он потом спросил, сказала, что не чувствовала ничего.

– Мне нужна доска, – сказал он наконец. – Большая.

Ли Юйлань кивнула и вышла.

Он снял электроды сам – аккуратно, по одному, стараясь не тянуть резко. Гель-проводник оставил влажные пятна на пальцах. Встал. Немного неуверенно – 0,16 g плюс двадцать минут сидения без движения плюс то, что только что было в его голове. Он взялся за спинку кресла на всякий случай.