Эдуард Сероусов – Последний сигнал (страница 12)
Жжение в затылке. Сладкий запах без источника. Серая Луна за иллюминатором.
Он взял маркер и поставил под цифрами вопросительный знак. Потом зачеркнул его. Потом написал снова. Потом зачеркнул ещё раз и подчеркнул слова дважды.
Без вопросительного знака.
Глава 5. Два года
Окуонво Адаэзе появилась в лаборатории корпуса Б на пятой неделе после сессии Мкртчяна – через двенадцать дней после того, как он закончил первый полный технический отчёт и отправил его Боргес, и через четыре дня после того, как пришёл ответ: «Получено. Формируем группу». Формирование группы в переводе с бюрократического означало, что отчёт прочитали, не поняли до конца, решили прислать человека, который поможет понять.
Этим человеком оказалась Окуонво.
Её биографию Мкртчян читал ещё на Земле, когда список потенциальных нейроинтерфейсников циркулировал в научном комитете UNSPAC. Адаэзе Окуонво, сорок один год, когнитивный лингвист, Нигерийский институт вычислительного языкознания и Университет Лондона попеременно – она вела исследовательскую работу сразу в двух местах, что требовало либо исключительной организованности, либо хронического недосыпа, и Мкртчян подозревал, что в её случае это было и то и другое. Специализация: логическая структура нечеловеческих коммуникативных систем. Не теоретически – она работала с дельфиньими протоколами обмена информацией и с алгоритмами машинного перевода класса «семантическое приближение». Это было близко к его полю, но не его поле – разные инструменты, разные допущения. Хорошо. Одинаковые инструменты привели бы к одинаковым ошибкам.
Когда она вошла в лабораторию, кристалл стоял в своём контейнере посередине стола, Мкртчян сидел у доски и перечитывал собственные записи в третий раз за день, и Ли Юйлань дежурила у медицинского поста с видом человека, который устал от неопределённости, но продолжает потому что это его работа. Окуонво огляделась, увидела доску, подошла и молча читала её около двух минут.
– Здесь, – сказала она наконец, не поворачиваясь. Её палец указал на среднюю секцию, где Мкртчян расписал цепочку расчёта. – Этот параметр. Вы читали его как «время до активации».
– Да, – сказал Мкртчян. – Временно́й горизонт до момента, когда узел получает сигнал и начинает движение.
– А если это «время с момента активации»?
Мкртчян поднял взгляд от планшета, который держал в руках. Смотрел на неё. Потом смотрел на доску.
– Тогда, – начал он медленно, – тогда рой уже движется. Уже два года движется, если я правильно понимаю, что вы имеете в виду, хотя мне нужно пересчитать, потому что если речь идёт о конкретном параметре, который я видел в сессии как…
Он остановился.
– Дайте мне перепроверить.
Она дала.
Перепроверка заняла три часа. Не потому что расчёт был сложным – он был прямым, один шаг, одна переменная. А потому что первая итерация дала результат, который Мкртчян проверил ещё раз, получил тот же результат, проверил в третий раз другим методом, получил тот же результат, закрыл ноутбук, посидел несколько минут с закрытым ноутбуком, открыл его и запустил четвёртую итерацию.
Четвёртая итерация дала тот же результат.
Параметр, который Мкртчян в течение пяти недель читал как «время до активации ближайшего узла» – то есть как задержку между получением сигнала ретранслятором и стартом движения роя, – Окуонво прочла как «время с момента активации ближайшего узла» – то есть как время, которое уже прошло с момента, когда рой начал движение.
Разница в два года.
Не в расчётах – в интерпретации одного параметра. Мкртчян видел его в сессии как контекст, воспринимал его мозг как смысл, уже переведённый. Но перевод был его – и в переводе он допустил неточность, которую пять недель не замечал, потому что проверял арифметику, а не допущения.
Арифметика была верна.
Допущение – нет.
Рой начал движение не когда Пекинский институт отправил сигнал. Рой начал движение когда сигнал достиг ретранслятора – и с этого момента прошло уже около двух лет. Рой двигался два года. Рой сейчас находился на границе облака Оорта.
Не «через десять лет». Через восемь. Через семь лет одиннадцать месяцев точнее, с учётом прошедшего времени.
Четвёртая итерация. Тот же результат.
Мкртчян закрыл ноутбук.
Окуонво сидела на стуле у дальней стены и смотрела в планшет – свой, с её собственными заметками. Она не смотрела на него. Это было деликатным с её стороны, и он это почувствовал именно так.
Ли Юйлань куда-то вышла в процессе перепроверки – он не заметил когда.
Мкртчян сидел у стола с закрытым ноутбуком и не говорил ничего.
Это было необычно. Он знал, что это необычно, потому что его стандартная реакция на любую информацию – говорить, объяснять, разворачивать смысл вслух в присутствии другого человека, потому что вслух смысл уточнялся, становился плотнее, находил границы. Это было его способом думать. Все, кто работал с ним достаточно долго, знали это и либо принимали, либо уходили. Окуонво работала с ним пять часов и уже, очевидно, заметила – он видел это по тому, как она сидела: не напряжённо, а готовно, как человек, который ждёт потока слов и понимает, что поток будет.
Потока не было.
Он сидел и молчал, и это молчание было другим – не паузой перед следующей фразой, а чем-то, у чего не было дна. Семь лет одиннадцать месяцев. Минус пять недель, которые уже прошли здесь. Минус время, которое уйдёт на принятие решений, на согласование, на всё то, что называется «реагирование». Семь лет одиннадцать месяцев – и рой не злой, не разумный, просто алгоритм, который движется к источнику сигнала и не умеет останавливаться.
Восемь миллиардов человек.
Он не думал о цифрах как о цифрах. Это был его способ не думать о них.
Окуонво подняла взгляд от планшета. Посмотрела на него. Снова опустила взгляд. Это было правильно.
Он сидел три часа.
Окуонво никуда не ушла.
В какой-то момент он встал – не потому что решил встать, а потому что тело решило за него – и подошёл к иллюминатору. Оптоволоконный вывод на поверхность показывал лунный горизонт: серый склон реголита, чёрное небо, и в левой части кадра – если знать, куда смотреть – маленькая голубая точка. Не такая маленькая, как с расстояния «Гермес-7». Луна – это 384 000 километров от Земли, не 1,5 миллиона. Земля отсюда была размером с монету в вытянутой руке, если монета была голубой и имела белые полосы облаков в Тихом океане.
Он смотрел на неё.
Восемь миллиардов человек. Из которых, условно, половина сейчас спала. Из которых несколько сотен человек в нескольких секретных координационных комитетах знали о зонде в деталях, несколько тысяч знали в общих чертах, несколько миллионов читали в новостях о «международной научной миссии» и об «объекте неустановленного происхождения», и большинство из этих нескольких миллионов думали о нём примерно пять минут, прежде чем переключиться на что-то другое. И восемь миллиардов минус эти несколько тысяч не знали ничего.
Не знали, что в октябре 2027 года Пекинский институт METI направил семидесятидвухчасовую трансляцию к центру Галактики. Не знали, что где-то в облаке Оорта – на расстоянии от четырёх с половиной до пятнадцати тысяч астрономических единиц от Солнца – двигается рой из примерно двухсот автономных аппаратов, и движется он сюда. Не знали, что у них семь лет одиннадцать месяцев.
Мкртчян смотрел на голубую точку и пытался удержать в голове одновременно «семь лет одиннадцать месяцев» и «восемь миллиардов не знают». Это было физически некомфортно – не метафорически, а буквально: он чувствовал давление за грудиной, как от неправильно сидящей одежды, только изнутри. Когнитивный диссонанс имел физические проявления, это было медицински задокументировано, это не было слабостью.
Он стоял у иллюминатора долго. Потом сказал, не поворачиваясь:
– Вы перепроверили с другой интерпретационной моделью?
– Да, – сказала Окуонво. Пауза. – Три итерации. Результат устойчив.
– Какая вероятность, что мы оба ошибаемся?
Долгая пауза. Секунды четыре – для неё это была стандартная пауза, он уже успел это заметить.
– Если мы оба ошибаемся одинаково – вероятность значимая. Если ошибаемся по-разному – нет. – Ещё пауза. – Я использовала другую интерпретационную модель, не вашу. Ошибка одна и та же. Это плохой знак для версии «мы оба ошибаемся».
– Да, – сказал он.
Снова молчание. Он смотрел на Землю. Потом повернулся.
– Нужно звонить Боргес.
Окуонво кивнула один раз. Встала, подошла к столу, открыла терминал связи. Ввела протокол экстренного соединения – уровень приоритета, который Мкртчян за пять недель на базе не использовал ни разу. Это занимало время: шифрование, маршрутизация, подтверждение на каждом уровне. Лунная база «Тихо» – штаб UNSPAC в Женеве. Задержка сигнала: чуть больше секунды в одну сторону. Почти мгновенно по меркам связи с поясом Оорта, невыносимо долго по меркам разговора, который ему предстоял.
Боргес Елена Кармен ответила через четыре минуты тридцать секунд – не сразу, значит, её пришлось найти, это было или совещание, или неурочный час. Мкртчян не следил за временными поясами. На экране появилось лицо: пятьдесят два года, короткие тёмные волосы, взгляд человека, которого оторвали от чего-то важного, но который умеет этого не показывать.