Эдуард Сероусов – Последний сигнал (страница 7)

Белая поверхность приближалась медленно.

– Двенадцать минут двадцать секунд, – сказал Тамура.

Десять минут до конца окна. Плюс-минус двенадцать секунд погрешности. Это означало, что у неё не было права ошибиться в расчёте, потому что двенадцать секунд при скорости распространения ЭМИ – это не зазор, это ноль.

Поверхность зонда оказалась меньше чем в тридцати метрах, когда она наконец поняла, что видит. Не структуру. Не текстуру в привычном смысле. Поверхность выглядела как плотный войлок – равномерный, без рисунка, без швов, без любого намёка на модульность конструкции. Это должно было выглядеть как материал. Это выглядело как что-то, что когда-то двигалось и потом остановилось.

Она убрала эту мысль и коснулась поверхности рукой в перчатке.

Тепло.

Не горячо. Не агрессивно. Просто тепло – как прикосновение к внешней стенке здания в тёплый день. Двадцать восемь градусов, сказал потом термодатчик. Двадцать восемь на объекте, который летел в межзвёздном пространстве при четырёх кельвинах снаружи. Реактор, понял она. Там внутри что-то работало. Четыре миллиона лет – и что-то всё ещё работало.

– Одиннадцать минут сорок секунд, – сказал Тамура.

Петерсен приложил резак к поверхности и нажал. Пневматическое шипение через вакуум было неслышимым – только вибрация через перчатки, тактильная, короткая. Мембрана поддалась. Не прорезалась – именно поддалась, как мягкая ткань, края разреза немедленно начали сходиться. Петерсен вставил распорку – стальной клин – и отверстие осталось открытым.

Ватанабэ смотрела внутрь.

Полная темнота. Потом – нет, не полная: откуда-то из глубины шло слабое свечение. Органическое, неровное, цвета старой слоновой кости. Биолюминесценция стен, подсказала она себе – потому что это был единственный механизм, который давал такой оттенок. Биолюминесценция в объекте, которому четыре миллиона лет. Это тоже было неуместным наблюдением.

– Входим, – сказала она.

Внутрь первой пролезла она – метр в диаметре, достаточно для скафандра, но не для того, чтобы чувствовать себя свободно. За ней – Тамура. Сато. Петерсен.

Стены тоннеля – нет, не тоннеля: коридора, трубы, прохода, у этого не было названия в человеческой архитектуре – были тёплыми с обеих сторон. Двадцать восемь градусов. Тепло через перчатки, тепло через ткань скафандра на коленях, когда нужно было ориентироваться в трёхмерном пространстве, не имеющем верха и низа. В невесомости «пол» определялся там, где ты упирался. Ватанабэ опиралась на стены и двигалась вперёд – вперёд в том смысле, в котором «вперёд» было направлением, которое она выбрала.

Через семь метров проход разветвлялся.

Не на два направления. На пять.

Она остановилась. За ней – Тамура, провод интеркома тянулся к катушке на его поясе. Сато упёрлась шлемом ей в плечо – в таком пространстве расстояния между телами были в сантиметрах.

– Тамура. Время.

– Десять минут пятьдесят секунд.

Почти одиннадцать минут осталось. Они вошли за минуту двадцать. Хорошо – нет, не хорошо, этого слова здесь не было, было только «достаточно» или «недостаточно».

Пять проходов. Никакой маркировки. Никаких указателей. Свечение стен – равномерное по всем пяти, нет направления, которое было бы ярче других. Она не могла ориентироваться по свету.

Тепло.

Она прижала ладонь к стене у входа в центральный проход – тот, что шёл прямо. Двадцать восемь. Потом – к правому. Тоже двадцать восемь. Потом – к левому нижнему, самому узкому из пяти.

Тридцать один.

Теплее. К центру теплее.

– Левый нижний, – сказала она.

Тамура не спросил почему. Сато молчала. Петерсен молчал. Это был один из признаков хорошей команды: в критической ситуации не тратить время на обсуждение решения, которое уже принято.

Левый нижний проход был диаметром сантиметров восемьдесят – меньше предыдущего. Она двигалась боком, упираясь руками в стены. Тепло растекалось по перчаткам равномерно. Войлочная поверхность не давала пальцам соскользнуть. В другое время она, вероятно, нашла бы в этом что-то успокаивающее – текстуру, которая была точно такой, чтобы не выпустить. Сейчас это было просто данностью.

– Девять минут сорок секунд.

Проход поворачивал. Потом ещё раз. Потом снова разветвлялся – три направления. Она нашла самое тёплое: тридцать два с половиной. Тридцать три. Тридцать четыре.

Это давало ей уверенность, что она движется правильно, но не давало уверенности в том, сколько ещё. У неё не было карты. У неё не было представления о структуре – трёхмерная сеть переходов, органическая, без симметрии, без логики, которую она могла бы использовать. Она двигалась по теплу.

– Тамура. Провод?

– Семь метров запаса.

Двенадцать метров провода, семь осталось. Они прошли пять метров внутри. Это было почти ничего.

– Когда провод кончится – тащи за собой Сато. Она отпускает конец. Провод – маяк наружу, не страховка.

– Принято.

В третьем разветвлении слева от неё – боковой проход, перпендикулярный её движению – она услышала. Не звук: в вакууме звука не было, всё, что она слышала, шло через скафандр и провод. Но вибрация – стены завибрировали секунду, чётко и направленно. Кто-то двигался рядом. Кто-то с другой стороны от неё, в параллельном проходе, и стены передавали это касание.

Американцы или китайцы. Двигаются в той же сети.

– Тамура. Вибрация слева.

– Зафиксировал.

– Игнорируем.

– Принято.

Она двигалась дальше. Тридцать пять. Тридцать шесть. Тепло нарастало постепенно – не скачком, а плавно, как будто в центре объекта находился источник, и она шла к нему. Четыре миллиона лет этот источник работал. Он ещё работал сейчас. Она двигалась по его теплу и старалась не думать о том, что это означало.

– Восемь минут двадцать секунд.

Четвёртое разветвление. Она прижала ладонь к каждой стенке по очереди. Три прохода – тридцать шесть, тридцать шесть с половиной, тридцать восемь. Правый верхний. Она выбрала и двинулась, не останавливаясь.

Потом – голоса.

Не голоса – невозможно, в вакууме голосов не было – но вибрация другого рода, более ритмичная. И свет: впереди, из бокового прохода, исходило более яркое свечение. Химический фонарь. Человеческий.

Она замерла.

Из бокового прохода – метрах в трёх впереди – вылез скафандр. Потом ещё один. Американские – она знала их по профилю шлема и нашивке флага на плече. Первый – крупный, широкоплечий – вылез в основной коридор прямо перед ней и остановился. Они смотрели друг на друга через стёкла шлемов.

Три секунды.

У неё не было связи с ними – проводной интерком не был рассчитан на соединение с другим кораблём, у них не было общего разъёма. Жесты – единственное. Американец – Маккенна? нет, комплекция другая – поднял руку, растопырив пальцы. Пять секунд или пять минут, или просто стоп. Она не знала.

Позади американца – второй, с фонарём. Фонарь светил ей в лицо. Она не щурилась – щиток шлема сглаживал яркость автоматически.

Развилка была здесь. Её проход вёл прямо – туда, куда тепловой градиент указывал как «центр». Боковой проход, откуда вышли американцы, вёл вправо. Если они пришли вправо и встретили её здесь – значит, их пути расходились раньше. Значит, прямо – её.

Американец стоял в центре прохода.

Три варианта. Уступить – дать им пройти первыми, самой взять правый проход. Заблокировать – встать, не дать им двигаться, пока она не пройдёт. Идти – просто двигаться мимо, в своём направлении, не давая им выбора.

– Тамура. Время.

– Семь минут пятьдесят секунд.

Если она заблокирует – потеряет тридцать-сорок секунд на физическое противостояние, которое в скафандрах в узком пространстве без гравитации ни к чему не придёт. Если уступит – её направление будет чужим. Если просто пройдёт – это будет грубостью, которая в дипломатическом измерении будет стоить чего-то потом. В тактическом – ничего.

Она двинулась вперёд, вдоль правой стены прохода, мимо американца. Он мог заблокировать – шире её в плечах, занял бы большую часть ширины. Не заблокировал. Сместился влево. Пропустил.

Она прошла, не останавливаясь.

За ней – Тамура. Потом Сато. Петерсен последним.

Она не оглядывалась. Через стены – снова вибрация: два американца двигались по боковому проходу. Куда-то вправо. Куда-то другому. Через несколько секунд – ещё вибрация, сильнее, ритмичнее. Третья команда. Китайцы наткнулись на американцев где-то в сети, в другой части. Она слышала это через стены и двигалась дальше.

Тридцать восемь. Тридцать девять с половиной. Сорок один.

– Семь минут.

Проход сужался – уже не восемьдесят сантиметров, шестьдесят. Она протискивалась плечами, отталкиваясь от стен. Тепло было уже ощутимым через всю ткань скафандра: не жарко, но однозначно. Реакторное тепло. Что-то там внутри работало на таком уровне, что стены объекта были на сорок один градус.