Эдуард Сероусов – Последний нарратив (страница 6)
Воронов посмотрел на правый монитор – диагностическая панель «Купола». Все системы в норме. Спутниковые каналы – активны. Радарная сеть – активна. Нейросетевой классификатор – активен, последнее обновление 12.10.2029, 14:32 MSK.
Обновление.
Он помнил, как техники устанавливали патч. Двое молодых ребят из московского НИИ, с ноутбуками и умными глазами, в гражданской одежде под халатами. Они говорили о «оптимизации времени реакции» и «улучшенных эвристиках». Воронов спросил: что именно изменилось? Они посмотрели на него как на школьного учителя, который интересуется квантовой физикой.
«Товарищ майор, система теперь быстрее принимает решения. Меньше ложных тревог, выше точность».
«А что с порогом уверенности?»
Они переглянулись.
«Порог оптимизирован. Раньше система требовала 87% для классификации угрозы. Теперь – 82%. Это позволяет реагировать на пять секунд быстрее».
Пять секунд. В ядерной войне пять секунд – вечность. Или ничто. Зависит от того, кто считает.
Воронов не стал спорить. Он был оператором, не программистом. Его дело – следить за экраном и докладывать, если загорится красным. Остальное – не его компетенция.
Он ненавидел эту фразу.
В двадцать ноль три на пульте мигнул сигнал входящего звонка. Внешняя линия, гражданская. Только один человек знал этот номер.
Воронов посмотрел на экран телефона. «Наташа».
Он снял трубку.
– Да.
– Алексей. – Её голос был ровным, без эмоций. Так она говорила всегда, когда была уставшей. Или злой. Или и то, и другое. – Маша хочет с тобой поговорить.
Он почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не боль – скорее тень боли, которую он давно научился игнорировать.
– Хорошо. Дай ей.
Шорох. Потом – голос, от которого сжалось сильнее.
– Пап?
– Привет, зайка.
– Пап, ты приедешь на выходные? Мама сказала, может быть приедешь.
Он закрыл глаза. На секунду. Только на секунду.
– Постараюсь, Маш.
– Ты всегда так говоришь.
Двенадцать лет. Когда она успела вырасти? Он помнил, как держал её на руках в роддоме – крошечную, красную, орущую, – и думал: вот оно, настоящее. Вот ради чего всё остальное. А потом были дежурства, и командировки, и ночные смены, и Наташа всё чаще смотрела на него как на соседа, который иногда ночует в её квартире.
«Ты выбрал свои экраны. Живи с ними».
Развод был в двадцать седьмом. Тихий, усталый, без скандалов. Они просто перестали притворяться, что являются семьёй. Маша осталась с матерью – так было лучше, так было правильно. Отец, которого нет дома по двенадцать часов в сутки, – это не отец. Это фотография на стене.
– Маш, – сказал он, – я правда постараюсь.
– Ладно. – Она помолчала. – Пап, а почему ты не можешь просто… ну, уволиться? Найти другую работу? Мама говорит, ты умный, ты бы мог…
– Маша.
– Что?
Он хотел объяснить. Хотел сказать: потому что кто-то должен сидеть перед этим экраном, потому что твой дедушка однажды сидел перед таким же экраном и принял решение, которое спасло мир, потому что я всю жизнь пытаюсь понять – смог бы я сделать то же самое?
Но ей было двенадцать. Она не поняла бы. Или поняла бы слишком хорошо.
– Я люблю тебя, – сказал он вместо этого. – Передай маме, что я позвоню завтра.
– Хорошо, пап.
Пауза.
– Пап?
– Да?
– Ты там в безопасности? Мама говорит, по телевизору всё время про войну, и я думаю… ты там в безопасности?
Он посмотрел на экраны. Зелёные точки. Жёлтые точки. Пятьдесят метров бетона над головой.
– Да, зайка. Я в безопасности.
– Точно?
– Точно.
Она вздохнула – по-взрослому, тяжело, – и он понял, что она ему не верит. Двенадцать лет. Дети быстро учатся распознавать ложь.
– Пока, пап.
– Пока, Маш.
Гудки.
Воронов положил трубку. Морозов слева что-то печатал, делая вид, что не слышал разговора. Ким справа встал, чтобы налить кофе. Хороший парень. Понимает, когда нужно оставить командира в покое.
Воронов откинулся в кресле и посмотрел на потолок.
Серый бетон. Лампы дневного света. Вентиляционная решётка.
Это была его жизнь. Это был его выбор.
Он встал и пошёл к шкафчику в углу комнаты.
Шкафчик был стальной, с кодовым замком, – личное пространство в помещении, где личного пространства не существовало. Внутри: сменная рубашка, бритвенный станок, пачка галет, книга (Чехов, «Степь», третий месяц не мог дочитать), фотография Маши.
И бутылка.
Водка. «Белуга». Нераспечатанная. Он купил её в Москве, когда ездил на похороны тётки – единственной родственницы, оставшейся после отца. Собирался помянуть. Не помянул. Привёз сюда, спрятал в шкафчик. Зачем – не знал.
Он смотрел на бутылку и чувствовал, как руки начинают дрожать. Не сильно. Едва заметно. Но достаточно, чтобы он сам заметил.
Третий день без алкоголя. После развода он начал пить – не запоями, но регулярно. Сто граммов перед сном, чтобы не видеть снов. Двести, когда сны всё равно приходили. Триста, когда…
Он остановился, когда понял, что уже не считает.
Остановился, потому что однажды ночью, во время дежурства, увидел на экране аномалию – тепловую сигнатуру в секторе над Аляской – и целых пять секунд не мог вспомнить, что нужно делать. Пять секунд, пока алкоголь в крови соображал медленнее, чем система на экране. Аномалия оказалась метеоритом. Ложная тревога.
Но эти пять секунд он запомнил.
С тех пор – только кофе. Чёрный, крепкий, горький, как его жизнь.