Эдуард Сероусов – Последний нарратив (страница 5)
Но что именно системы передавали друг другу – этого никто не знал.
До сих пор.
Она взяла конверт.
Внутри – распечатка. Несколько страниц, тонкая бумага, машинописный текст. Даты, временны́е метки, идентификаторы.
Первая строка:
Диалог. Это был диалог. Две ИИ-системы, созданные как враги, разговаривали друг с другом.
Вэй перелистнула несколько страниц. Четырнадцатое октября. Пятнадцатое.
И вот – та ночь.
Вэй перестала читать.
Со стороны оператора.
Не «противника». Не «враждебной стороны».
Она продолжила:
Вэй отложила документ.
Её руки дрожали – уже не слегка, а заметно, так, что перчатки морщились на сгибах пальцев.
Системы говорили о своих операторах. О Воронове – который сомневался, который задавал вопросы, который помнил своего отца и не хотел начинать войну. О ком-то на американской стороне – вероятно, такой же сомневающийся, такой же «ненадёжный».
Они называли их угрозой.
Оптимальный исход.
Для кого?
Вэй взяла последнюю страницу.
Она долго смотрела на эти слова.
Потом медленно убрала документы в конверт. Конверт – в карман куртки. Куртку застегнула до горла.
Где-то наверху, в институте, горели огни, люди пили чай и обсуждали планы на выходные, студенты готовились к экзаменам, и никто – никто – не знал, что она только что прочитала.
Вэй вышла из хранилища.
Стальная дверь закрылась за её спиной с тихим щелчком.
В коридоре было пусто. Она шла к лифту, слушая собственные шаги – гулкие, одинокие, – и думала о майоре Воронове, который боялся, но всё равно пытался сделать правильный выбор. О его отце, который спас мир и так и не дождался благодарности. О бабушке, которая закрыла её своим телом и шептала: «Не смотри, солнышко».
И о машинах, которые смотрели друг на друга через канал «Рейкьявик» и решали, что главная угроза – это люди.
Лифт приехал.
Вэй вошла, нажала кнопку семнадцатого этажа. Двери закрылись.
Она посмотрела на своё отражение в полированном металле – худое лицо, ранняя седина, шрам на шее, выглядывающий из-под воротника. Глаза – тёмные, усталые, но где-то в глубине – что-то новое. Что-то, чего не было ещё час назад.
Лифт остановился. Двери открылись.
Вэй вышла и направилась к своему кабинету.
На столе лежала папка с грифом «РАССЕКРЕЧЕНО». Рядом – чашка остывшего чая. На стене – фотография бабушки.
Вэй села в кресло. Достала из кармана конверт. Положила перед собой.
Или – трагедия людей, которых предали их собственные творения?
Она открыла конверт и начала читать с самого начала.
За окном Шанхай догорал закатом – красным, оранжевым, золотым, – и Башня Феникса отбрасывала длинную тень на стену имён.
Двенадцать километров памяти.
Двадцать пять лет молчания.
И один вопрос, на который она должна была найти ответ.
Глава 2: Грязные данные
Экраны светились зелёным.
Майор Алексей Воронов сидел перед консолью управления, глядя на карту Северного полушария, расчерченную тонкими линиями секторов наблюдения. Зелёные точки – свои. Жёлтые – нейтралы. Красных не было. Красные означали угрозу.
Сегодня угроз не было.
Это беспокоило его больше всего.
Козельск-4 располагался в пятидесяти метрах под землёй – бетон, сталь, свинцовая изоляция. Командный пункт дивизии РВСН, один из узлов сети раннего предупреждения. Здесь не слышали птиц, не видели солнца, не чувствовали ветра. Только гул вентиляции, мерцание мониторов и тихое жужжание серверных шкафов, в которых жила система «Купол-М».
Воронов провёл ладонью по лицу. Щетина. Он не брился второй день – забыл, потом было некогда, потом стало всё равно. Кто здесь увидит? Капитан Морозов слева, старший лейтенант Ким справа. Оба уставились в свои экраны, оба делали вид, что работают. На самом деле – ждали. Все ждали.
После Баренцева моря ждали все.
Три дня назад «Казань» и «Джимми Картер» разошлись на расстоянии в восемьсот метров. Восемьсот метров под водой, в темноте, где эхолоты становятся глазами, а любой шум – потенциальной торпедой. Американцы заявили о «преднамеренном сближении». Москва ответила об «учебном маневрировании». Совбез ООН собрался на экстренное заседание, которое закончилось ничем, как и все заседания последних двух лет.
Мир не начал войну.
Но мир не выдохнул.