Эдуард Сероусов – Последний довод сострадания (страница 9)

— Рэй. — В голосе Кестнера была текстура — осторожная, как у человека, который подходит к теме с нескольких сторон, прежде чем назвать её прямо. — Его ЭЭГ.

— Я читала доклад Маркуса.

— И?

— И Маркус считает, что Рэй остаётся боеспособным.

— Маркус — нейрофизиолог, а не военный психолог, — сказал Кестнер. — Боеспособность — это моя область.

Мерсер остановилась. Не оглянулась — просто остановилась.

— Давид. — Первый раз за день она обратилась к нему по имени. — У нас нет никого лучше Рэя для этой задачи. Если у тебя есть кандидат, который одновременно является физиком-теоретиком и способен вести абордажную группу — скажи мне.

Молчание.

— Нет, — сказал он наконец.

— Тогда Рэй продолжает работать. — Она снова пошла к столу. — Готовь доклад по текущим запасам ПРО. Мне нужны актуальные цифры к трём.

В час дня пришло сообщение с орбитальной платформы «Гермес»: тепловой аномальный след в районе Джакарты. Один из «Скорбящих» — третий по счёту от западного края построения — изменил орбиту. Снижение незначительное, маневровые импульсы малые. Аналитик написал в примечании: «вероятно, корректировка для десантного модуля».

Мерсер прочитала это и поняла.

— Риос, — сказала она. — Джакарта. Что у нас там есть?

— Наземная лазерная решётка в Бандунге — семьдесят километров. Перехватчики на базе в Сурабае — два часа подлётного времени до любой точки острова. Гарнизон из двадцати трёх человек с лёгким вооружением.

— Экранированных скафандров?

— В радиусе трёхсот километров — ни одного, генерал. Ближайший склад — Сингапур, час сорок на вертолёте.

Мерсер смотрела на карту.

Джакарта — тридцать два миллиона человек в агломерации. Один из крупнейших городов мира, расположенный на побережье, с плохой дорожной инфраструктурой, с хронически перегруженными путями эвакуации. Если маяк будет развёрнут в населённом пункте — а он будет развёрнут в населённом пункте, потому что это давало максимальный охват, — у них не будет возможности провести штурм без скафандров. А скафандры в Сингапуре.

— Час сорок, — повторила она. — Подними вертолёт. Немедленно.

— Есть, генерал. Но если маяк активируется до прибытия скафандров...

— Я знаю.

— Радиус пятьдесят километров. В этом радиусе — около четырёх миллионов человек.

— Я знаю, Риос. Подними вертолёт.

Маяк активировался в 14:37 по местному времени.

Не в ста метрах от жилых кварталов — в парке Монас, в центре города, на площади, которую в другой день заполняли туристы. Десантный модуль сел там бесшумно и точно, как будто у него была карта, а не просто координаты. Может быть, так и было.

Мерсер смотрела на трансляцию с камеры уличного наблюдения в прямом эфире.

Столб света — молочно-белый, почти красивый, поднимавшийся вертикально от земли. В первые минуты казалось, что ничего не происходит. Люди на улицах видели его и останавливались. Достали телефоны. Снимали. В социальных сетях это уже показывали — Мерсер видела на боковом экране, как накатывает волна постов, сначала изумлённых, потом тревожных.

Потом начали падать.

Не падать — это неправильное слово. Они останавливались. Просто переставали двигаться. Человек шёл по улице — и останавливался. Сидел на скамейке — и опускал голову. Ехал на велосипеде — и съезжал к обочине, ставил ногу на землю, замирал.

Камера на Монас-сквер показывала площадь, которая превращалась в застывшую фотографию за двадцать минут.

Зал за спиной Мерсер замолчал.

Она считала. Четыре. Пять. Шесть. До восьми досчитала — потом перестала, потому что счёт перестал быть нужным. Тишина в зале стояла сама по себе, без поддержки.

На экране: водитель автобуса остановил машину посредине перекрёстка — просто остановил и положил руки на колени. На его лице через камеру ничего нельзя было разобрать, но Мерсер знала, что там. Видела по добровольцам. Знала это выражение.

— Пульс? — спросила она.

— Мониторинг с воздуха, — ответил Риос. — Сенсоры показывают падение частоты сердечных сокращений. Все живые. Уровень брадикардии — умеренный, клинически некритический.

— Пока.

— Пока, генерал.

Карандаш в её руке хрустнул.

Она не заметила, как взяла его. Смотрела на два обломка, которые держала — левый и правый кусок, место перелома ровное.

Положила на стол.

— Лазерная решётка в Бандунге, — сказала она. — Могут поразить десантный модуль?

— Семьдесят километров от города, угол атаки неудовлетворительный, рассеивание в атмосфере снизит эффективность до тридцати процентов, — доложил оператор. — Кроме того, модуль уже на земле — это не воздушная цель, наши решётки настроены на перехват баллистических объектов.

— Удар прямой наводкой?

— Поражение маяка с вероятностью двадцать один процент. Потери от отражённого излучения в радиусе пяти километров — расчётно от тысячи восьмисот до трёх тысяч человек.

Мерсер смотрела на экран.

Четыре миллиона в зоне поражения маяка. Три тысячи от удара по маяку. Это была арифметика, которая выглядела как выбор, но не была им — потому что двадцать один процент эффективности означал семьдесят девять процентов шансов, что после удара маяк продолжит работу, и тогда будет и три тысячи жертв от удара, и четыре миллиона от маяка.

— Нет, — сказала она. — Ждём скафандры.

— Генерал, вертолёт — ещё сорок минут.

— Знаю.

— Маяк активен уже восемнадцать минут. Через двадцать — необратимые изменения начинаются у тех, кто в непосредственной близости.

— Знаю, Риос.

— Через сорок минут вертолёт только прибудет, ещё двадцать — до площади...

— Я знаю.

Оператор замолчал.

Мерсер смотрела на экран. Застывший перекрёсток. Водитель автобуса с руками на коленях. Туристы вокруг фонтана, у которых кончилось движение в самых разных позах — кто-то стоял прямо, кто-то сидел на бордюре, один мужчина лежал на газоне на боку, обхватив руками колени. Живые. Дышащие. Спящие.

Это не была война.

Она знала, что такое война. Война была взрывами и потерями, и страхом, и ненавистью, и всеми теми вещами, к которым человек готовится, когда надевает форму. Это — не было ничем из этого. Это было что-то, у чего не было названия в тех языках, которыми она владела.

Через тридцать семь минут вертолёт приземлился на площадке в Сингапуре. Через двадцать три минуты после этого четверо в экранированных скафандрах вошли в парк Монас. Маяк к тому моменту работал семьдесят восемь минут.

Радиус поражения — пятьдесят километров.

Четыре миллиона сто восемьдесят тысяч человек по последнему расчёту аналитиков.

Группа до маяка не добралась — их экранирования не хватало для такого времени воздействия. Двоих вытащили без сознания. Двое вернулись сами.

Маяк продолжал работать.

Мерсер сидела в своём кресле и смотрела на экран, пока её не позвал Риос.

Она позвонила Лиаму в шесть вечера. Три минуты — столько давали протоколы безопасности на личную связь, не больше. Лиам ответил на второй гудок — это значило, что он ждал.

— Мам.