Эдуард Сероусов – Последний довод сострадания (страница 10)

— Привет.

Пауза. Она слышала фоновый звук бункера Шайенн в детском секторе: чьи-то шаги, далёкий смех Эмили — значит, дочь была живая, это главное.

— Мам, я смотрел новости, — сказал Лиам. Четырнадцать лет, голос ещё не решивший, каким хочет быть. — Про Джакарту.

— Знаю.

— Это настоящее?

— Да.

Молчание. Долгое для его возраста — Лиам умел молчать, это она в нём ценила.

— Мам. — Голос стал тише. — Мы умрём?

Мерсер смотрела на стену перед собой. На серый бетон с трещиной в правом нижнем углу, которую она изучила за одиннадцать дней до молекулярного уровня.

— Нет, — сказала она.

— Ты уверена?

— Да.

Она не была уверена. Это было не «нет» человека, который знает. Это было «нет» матери, у которой нет другого слова.

— Хорошо, — сказал Лиам после паузы. — Ладно.

— Как Эмили?

— Скучает. Она хочет кота. Ты же знаешь.

— Знаю.

— Мам, ты в порядке?

— В порядке. Работаю.

— Это я вижу. — Ещё пауза. — Мам, ты позвонишь завтра?

— Если смогу.

— Ладно.

Связь прервалась по таймеру.

Мерсер сидела тридцать секунд. Не двигалась. Смотрела на стену.

Трещина в правом нижнем углу расходилась от угла под углом примерно сорок градусов, длиной сантиметров пятнадцать, с двумя боковыми ответвлениями. Она это знала наизусть.

Потом встала.

Доклад по маяку пришёл в восемь вечера. Первичные выводы: маяк в Монасе продолжал работать до одиннадцати вечера по местному времени — ещё шесть часов после первого применения, — после чего отключился самостоятельно. Десантный модуль взлетел и ушёл на орбиту. Четыре миллиона человек в зоне поражения получили полный цикл воздействия.

Пульс — в норме. Дыхание — в норме. Мозговая активность — изменена. Необратимо.

Медицинский персонал докладывал, что большинство «спящих» начинали просыпаться через четыре-шесть часов после отключения маяка. Просыпались тихо, без конвульсий, без дезориентации — просто открывали глаза и смотрели. На вопросы отвечали связно. Физических повреждений не было.

Но — и это аналитики подчёркивали трижды, каждый раз с новой формулировкой — никто из них не выражал тревоги. Ни один из опрошенных не спрашивал, что произошло. Они знали, что произошло. И большинство из них, если верить первичным опросам, считало это — правильным.

Мерсер прочитала доклад. Потом ещё раз.

Положила на стол.

— Риос.

— Генерал.

— Второй маяк. — Она не сделала это вопросом. — Где.

— Орбитальный анализ показывает следующую точку десантирования — Индийский субконтинент. Вероятные цели: Мумбаи или Дели. — Пауза. — С вероятностью шестьдесят семь процентов — Мумбаи. Логистика береговой линии, плотность населения, отсутствие крупных военных объектов в непосредственной близости.

— Когда.

— Орбитальный цикл «Скорбящего-2» — ближайшее окно через восемнадцать часов.

Восемнадцать часов. Мерсер считала. Вертолёт из Сингапура в Мумбаи — три с половиной часа. Экранированных скафандров в Сингапуре осталось восемь — четыре использованы в Джакарте, восстановление займёт сутки. Новых скафандров нигде в регионе нет.

Восемь скафандров. Пятьдесят километров радиуса маяка. Восемь миллионов человек в прямом радиусе поражения.

Но в Джакарте маяк работал семьдесят восемь минут до попытки штурма. Если начать раньше, если подготовить группу заранее, если экранирование не деградирует быстрее расчётного — двадцать две минуты. Это был предел, который Маркус дал под личную ответственность: двадцать две минуты активного времени в зоне маяка до начала необратимых изменений у носителя скафандра.

Двадцать две минуты.

— Поднимайте группу «Тень», — сказала Мерсер. Тихо. Ровно. — Сингапур, немедленно. Скафандры грузить полным комплектом, резервные блоки экранирования — все, что есть. Маршрут — Мумбаи, аэродром Джухо. — Пауза. — Двадцать две минуты. Это всё, что у них есть.

Глава 5. Зона тишины

Орбитальный штаб «Страж» / Мумбаи День 13

Рэй смотрел на Мумбаи с четырёхсот километров.

Это был не метафорический взгляд — он сидел в аналитическом отсеке «Стража», перед стеной мониторов, принимавших восемнадцать потоков одновременно: орбитальная оптика, четыре наземные камеры, тепловизор, ЭМ-сенсоры, прямой канал со скафандрами группы «Тень» — видео с нашлемных камер, аудио в реальном времени. Операция шла уже двенадцать минут. Маяк активировался в 07:43 по местному времени, когда Мумбаи ещё просыпался.

На орбитальном снимке город выглядел нормально. Серо-коричневая масса берегового мегаполиса, белёсая дымка над заливом Бэк-Бэй, солнечные блики на воде. Потом аналитик рядом с Рэем увеличил снимок — центральный район, проспект Марин-Драйв, набережная вдоль моря — и Рэй увидел. Или, точнее, не увидел: не было движения. Ни одного. Там, где должны были двигаться машины, где должны были ходить люди, где по утреннему берегу обычно бегали те, кто называет это привычкой, — ничего не двигалось.

Восемь миллионов человек. Неподвижные.

Столб молочного света поднимался с территории парка Шиваджи — это его показывала наземная камера с бульвара Коломбо. Белый, ровный, без мерцания. Уходящий в небо до предела видимости. В семь сорок три утра он был красивым. Рэй смотрел на него и думал, что в других обстоятельствах это зрелище описывали бы как нечто сакральное — столп света над городом, как в религиозных текстах.

В этих обстоятельствах он знал, что это такое.

— Группа «Тень», статус, — произнёс он в микрофон.

— Марин-Драйв, идём на север, до маяка четыреста метров, — ответил голос капитана Якшича. Женский голос, сухой и деловой, как сводка погоды. — Экранирование сто процентов. Темп нормальный.

— Время активное?

— Тринадцать минут. Девять осталось.

Двадцать две минуты — это был предел, который давал Маркус. Двадцать две минуты в зоне маяка при двойном слое экранирования до начала деградации. Маркус сказал «начала» — не «полного отказа». Начало деградации означало, что поле начинало просачиваться. Первые признаки: онемение периферии, руки и ноги. Потом — сонливость. Потом — то, что произошло с Ченом и Бакши.

Рэй переключился на нашлемную камеру Якшича.

Марин-Драйв в объективе камеры выглядел как декорация.

Четыре полосы движения — пустые. Не просто без машин, как ранним воскресным утром, а пустые так, как бывает только в кадрах дорогого постапокалиптического кино, где художники по декорациям специально добиваются этой оглушительной, неправдоподобной пустоты. За исключением того, что здесь она была настоящей, и она была неправдоподобной именно потому, что настоящей.

Шаги четверых — только шаги. Эхо от асфальта.

Рэй слышал дыхание Якшича в динамиках — ровное, контролируемое. Слышал шелест скафандра при движении. Слышал, как кто-то из группы — Чен или Бакши, он не различал их по дыханию — шагнул в лужу и издал короткий сдавленный звук.

— Тихо, — сказала Якшич, без интонации.

Звук прекратился.

На набережной слева Рэй видел людей. Они стояли вдоль парапета — кто-то опёрся о перила, кто-то просто замер на тротуаре. Один мужчина лежал на скамейке, запрокинув голову. Не мёртвый — грудь поднималась. Рэй смотрел на мониторе тепловизора: множество тёплых силуэтов, слабые, но есть. Все живые. Все спящие.

Камера повернулась — Якшич смотрела прямо.