Эдуард Сероусов – Последний довод сострадания (страница 8)

Рэй взял лист с уравнениями. Свернул, сунул в карман.

— Иди спи, — сказал он. — Попробуй.

— Ты?

— Я ещё немного.

Маркус ушёл. Рэй снова сел. Смотрел на пустой стол.

Запах озона.

Он обдумывал это — не математику, не слова Аната, а то, что осталось между ними. Между «мы не знаем наверняка» и «два процента». Между физиком, который видит сходящееся уравнение, и офицером, который должен принять решение на основании этого уравнения. Между человеком, который хочет знать, и человеком, который обязан выжить.

Ему нужен был корабль.

Ему нужны были данные.

Ему нужно было — и это он не записывал нигде, потому что не был уверен в том, как это называется — знать, правда ли это. Не вероятность. Не два процента и не девяносто восемь. Правда.

На следующий день, в начале четвёртого сеанса, Анат сказал:

— Этот Хранитель хочет предложить кое-что.

Рэй поднял глаза от блокнота.

— Слушаю.

— Вы задаёте правильные вопросы. Это хорошо. Но вопросы о механизме не дают вам то, что вам нужно. Вам нужно понять, что видят прошедшие через индукцию. Не описание — понимание. — Анат сделал паузу в середине «понимание». — Этот Хранитель предлагает демонстрацию. Не полную индукцию — фрагмент. Один процент. Достаточно, чтобы понять, что мы не лжём. Недостаточно, чтобы повредить.

Рэй не отвечал.

Он смотрел на Аната — на тёмные участки его лица, в которых было что-то, что его мозг продолжал читать как «жалость», хотя он не был уверен, что у Хранителей было что-то функционально похожее на жалость. Может быть, было. Может быть, именно это он и видел.

Один процент.

Он думал о добровольцах — о двенадцати, из которых девять просили повторить, трое не пережили отказа. Один процент, и это происходит. Один процент — щель в двери, за которой свет.

Он думал о Маркусе, который сказал «твоя ЭЭГ изменилась» голосом человека, который сам боится своих данных.

Он думал об уравнениях, которые сходились.

Тишина в допросной была плотной. Запах озона — сильнее, чем в предыдущие дни.

— Рэй, — сказал Маркус в интеркоме. Голос ровный, но под ровным — то, что Рэй научился слышать за три дня. — Рэй, нет.

Пауза.

— Рэй?

Глава 4. Девяносто минус двенадцать

Бункер Шайенн, Колорадо День 12

Видеоконференция началась в семь утра по времени восточного побережья, что означало полдень в Лондоне, шесть вечера в Дели и девять вечера в Пекине. Никто не был доволен временем. Никто об этом не сказал, потому что в таких ситуациях не говорят о подобных вещах вслух — это остаётся в сжатых плечах, в паузах перед «доброе утро» и в том, как переводчики чуть запаздывают с нейтральными фразами, за которыми прячется раздражение.

Мерсер смотрела на экран, разбитый на восемь секций. Государственный секретарь США, премьер-министр Великобритании, президент Франции в роли представителя Евросоюза, министр обороны Китая, премьер Индии, президент Бразилии, канцлер Германии и — отдельной секцией, чуть в стороне — генерал-майор Сато от Японского командования, который присутствовал в качестве наблюдателя и до сих пор не произнёс ни слова. Восемь лиц. Восемь повесток. Одна проблема.

Одиннадцать дней назад двенадцать кораблей вышли на орбиту.

За эти одиннадцать дней погибло четыре тысячи двести человек — при панике, при эвакуациях, при двух инцидентах на ядерных объектах, персонал которых попытался действовать по инициативе. Цунами от атолла Джонстон убило триста восемнадцать человек на чилийском побережье, несмотря на предупреждение. Хранители за это время не произвели ни одного нового удара. Они просто стояли на орбите, двигались по своим плановым маршрутам и передавали своё сообщение каждые шестнадцать минут на всех частотах.

— Генерал Мерсер, — начал министр обороны Китая — голос ровный, интонация человека, который произносит подготовленный текст. — Информация, полученная нами от вашего пленного, требует действий. Дальнейшее ожидание — стратегически проигрышная позиция.

— Мы выслушали ваш доклад, — вставил премьер Индии, не дожидаясь ответа Мерсер. — Эти существа сообщают нам, что намерены убить всё человечество. Нас интересует не анализ их мотиваций, а конкретный план ответа.

— Конкретный план, — произнёс государственный секретарь США медленно — он всегда говорил медленно, как будто взвешивал каждое слово на микровесах. — Мы обсуждали ядерный вариант на прошлой неделе. Расчёты не изменились?

— Расчёты не изменились, — сказала Мерсер. — При синхронном ударе по всем двенадцати объектам мы можем поразить семь-восемь. Вероятность поражения всех двенадцати — около восемнадцати процентов, при условии, что у них нет противоракетной защиты. У нас нет данных о том, есть ли у них противоракетная защита.

— Восемнадцать процентов, — сказал французский президент, — это очень мало.

— Орбитальный мусор от восьми объектов массой пятьсот тысяч тонн каждый заблокирует низкую орбиту на от сорока до ста двадцати лет по различным сценариям. Мы лишимся GPS, спутниковой связи, метеорологических систем, орбитальных платформ. — Мерсер говорила ровно. — Синдром Кесслера необратим в краткосрочной перспективе.

— Мы выживем без GPS, — сказал министр обороны Китая.

— Мы выживем без спутниковой связи, — согласилась Мерсер. — Мы не выживем без девяноста дней, которые у нас есть сейчас и которых у нас не будет, если мы нанесём удар и промахнёмся. Если останется хотя бы один корабль — они немедленно сменят тактику с «очищения» на уничтожение инфраструктуры. Без орбитальных систем мы ослепнем.

Тишина. Не долгая — пять секунд — но насыщенная.

— Что вы предлагаете? — спросил премьер Великобритании. Голос усталый, без агрессии. Он был одним из немногих, кто, по ощущению Мерсер, задавал вопрос потому, что хотел ответ, а не потому, что хотел говорить.

— Я предлагаю ждать, — сказала Мерсер. — Продолжать допросы пленного. Продолжать анализировать технологию. У нас есть рабочая гипотеза о том, что база данных на борту флагманского корабля содержит критически важную информацию. Нам нужно время.

— Сколько времени? — спросил государственный секретарь.

— Не знаю.

Ещё тишина. На этот раз длиннее.

— Генерал, — сказал министр обороны Китая, и в его голосе появилась текстура, которой раньше не было — не угроза, что-то другое, ближе к усталости. — Моё правительство не может объяснить своим гражданам, что мы ждём и анализируем. Мои граждане видели атолл Джонстон.

— Мои граждане тоже, — сказала Мерсер. — Они видели тот же атолл. И тот же расчёт орбитального мусора.

— Ваши граждане — в бункерах, — сказал индийский премьер, и в этом была не злость, а факт, который было невозможно оспорить.

Мерсер не ответила на это.

Потому что это была правда. Американские бункеры — Шайенн, Петерсон, Риджкрест — были заполнены. Европейские — Цвейбрюккен, Нортвуд, Рамштайн — тоже. Индийский командный центр в Симле работал на семьдесят процентов мощности из-за проблем с вентиляцией. У китайских бункеров была своя сеть, о состоянии которой Мерсер знала не всё. Население мира — восемь с половиной миллиардов человек — не помещалось ни в какие бункеры, и это была правда, которую никто на этом совещании не произносил вслух, потому что произнести её вслух означало признать, что происходит на самом деле.

На самом деле они уже проигрывали — просто ещё не начали считать потери.

— Господа, — сказала Мерсер, — у меня к вам один вопрос. Какой результат вы считаете приемлемым?

Молчание.

— Уничтожение флота и сохранение человечества — это очевидный ответ. Но я прошу думать реалистично. — Она говорила тихо. Чем хуже становилась ситуация, тем тише она говорила. Это была привычка, которую она приобрела ещё в первые командировки и никогда не анализировала — просто знала, что тихий голос заставляет людей слушать внимательнее, чем громкий. — Если мы нанесём ядерный удар и уничтожим восемь из двенадцати при восемнадцатипроцентной вероятности полного поражения — это приемлемый результат?

— Лучше, чем ничего, — сказал Кестнер. Он стоял за плечом Мерсер — не в кадре конференции, просто рядом. Она не оглянулась.

— Или хуже, — ответила она. — Зависит от того, что сделают оставшиеся четыре.

Государственный секретарь США потёр переносицу.

— Нам нужно решение к концу недели, Сара.

— Я понимаю. — Мерсер смотрела на восемь экранов. — Я прошу ещё семь дней.

Конференция закончилась без консенсуса — то есть с тем же консенсусом, что и в начале: делать ничего, пока не станет ясно, что делать хоть что-то лучше, чем ничего. Это была не политическая трусость, как думал Кестнер. Это была реальность: у них не было хорошего варианта, и они все это знали, и единственная разница между ними была в том, насколько каждый готов признать плохой вариант приемлемым.

Кестнер дождался, пока операторы уйдут, и подошёл к Мерсер.

— Семь дней, — сказал он. Не вопрос, не повторение. Оценка.

— Семь дней.

— Что изменится за семь дней?

— Не знаю. — Она начала идти к своему столу. — Рэй продолжает работать. Маркус продолжает работать. Что-то изменится.