Эдуард Сероусов – Последний довод сострадания (страница 2)

— Генерал? — Кестнер.

— Работайте. Мне нужен полный текст послания, аналитическая группа через сорок минут. Вейль — немедленно.

Маркус Вейль вошёл, когда Мерсер заканчивала третью чашку кофе. Пятьдесят восемь лет, лысина, пиджак с засохшим пятном от кофе на лацкане — нейрофизиолог не изменял себе даже в конце света. Он посмотрел на экраны, на Мерсер, снова на экраны.

— Интересно, — сказал он. Именно так — не «чудовищно», не «невероятно». Интересно. — Вы уже знаете, что они использовали?

— Что именно?

— Частоты. — Он кивнул на экран. — Они не просто выбрали самые распространённые языки. Они выбрали частоты, которые лучше всего распознаёт человеческий слуховой аппарат. Основной диапазон — от трёхсот до трёх тысяч герц, максимальная чувствительность. — Пауза. — Они знают нашу физиологию, генерал.

Мерсер поставила кружку.

— Насколько подробно?

— Этого я пока не знаю. — Вейль потёр переносицу. — Но это вопрос, который меня беспокоит в первую очередь. Не зачем они пришли. Что они о нас знают.

Демонстрационный удар состоялся в 19:07.

Мерсер не спала тридцать часов. Она сидела в кресле с прямой спиной — не потому что так учили, а потому что если она позволит плечам опуститься, они не поднимутся.

На экране — вид с орбитального спутника слежения. Атолл Джонстон, Тихий океан. Необитаемый. Площадь — три квадратных километра, и из космоса он всегда выглядел как запятая, брошенная на синей странице.

Один из двенадцати объектов изменил ориентацию. Это было видно по тому, как смещался его тепловой след на инфракрасных датчиках. Небольшое движение, почти незаметное.

Потом — вспышка.

Не взрыв. Точнее, взрыв — но другой. Без огня, без облака. Просто точка атолла на экране превратилась в углубление, и волна ударила воду одновременно во всех направлениях — идеально круглая, как будто кто-то уронил камень в океан с высоты тысяча километров. Что, собственно, и произошло.

— Вольфрамовый стержень, — тихо сказал Кестнер. — Кинетический пенетратор. Никакой радиации, никаких осколков. Чистая физика.

— Цунами?

— Первичная волна достигнет побережья Чили через шесть часов. — Пауза. — Высота — расчётно до четырёх метров в зоне максимального воздействия.

— Эвакуация уже объявлена?

— Семь минут назад, генерал.

Мерсер смотрела на экран. Атолла больше не было. Там, где он только что существовал, была вода — немного более взволнованная, чем окружающий океан, и всё.

Демонстрация. Они специально выбрали необитаемый объект. Специально выбрали минимальные жертвы. Специально выбрали удар, который не оставляет радиационного следа.

Мы не хотим причинять боль. Смотрите, что мы умеем. И обратите внимание: мы не причиняем боли.

Карандаш в её руке хрустнул. Мерсер посмотрела вниз: она держала два обломка, сама того не заметив.

— Состояние ядерного арсенала?

— Готовность один, генерал.

— Хорошо. — Она положила обломки на стол. — Держать в готовности. Не применять без моей личной санкции. Это приказ для всех командиров всех подразделений. Персонально.

— Есть, генерал.

— Кестнер. — Она не повернулась. — Ядерный удар по одному объекту — что нам это даст?

Кестнер молчал три секунды. Он всегда молчал три секунды перед ответом, который ему не нравился.

— Одиннадцать. У нас останется одиннадцать.

— Именно.

Полный текст послания пришёл в 21:15. Аналитический отдел сидел над ним уже два часа, прежде чем принести Мерсер распечатку. Четыре страницы. Каждое слово взвешенное, каждая фраза — как будто её обкатывали годами, прежде чем произнести.

Мерсер читала стоя. Она давно заметила, что стоя думается быстрее — или, по крайней мере, кажется, что быстрее, а в кризис это одно и то же.

Текст объяснял многое. Объекты — они называли себя Хранителями Конца, Guardians of the End — пришли из системы в четырёх световых годах от Земли. Они наблюдали за человечеством достаточно долго. Они знали о ядерном оружии, об орбитальной инфраструктуре, о биологии. Они пришли с тем, что называли «актом окончательного милосердия».

В течение девяноста дней они намеревались провести «очищение» — тихо, безболезненно, с применением технологии, которую описывали как «прямую индукцию когнитивного состояния». Не убийство. Успокоение. Они использовали именно это слово — успокоение — девять раз на четырёх страницах.

Мерсер дочитала до конца. Перевернула последнюю страницу. Смотрела на финальный абзац.

Зал за её спиной молчал.

Она не моргала — она это заметила через некоторое время. Просто смотрела на текст, и текст смотрел в ответ.

Потом она положила страницы на стол и повернулась к залу.

— Риос. Состояние всех орбитальных платформ?

— Боеготовность восемьдесят один процент, генерал.

— Вейль. Вы прочитали?

Нейрофизиолог кивнул. Он был бледнее, чем час назад.

— «Когнитивная индукция», — сказал он. — Это... я не знаю, что именно, но описание эффектов... — Он запнулся. — Мне нужно время. И образцы, если они будут.

— Будут. — Мерсер посмотрела на Кестнера. — Что у нас есть для перехвата малоразмерных объектов в условиях высокой орбиты?

— Перехватчики класса «Страж», шесть единиц в готовности. Но если объекты имеют какую-либо защиту...

— Мы не знаем, что они имеют. — Она подошла к своему столу. — Звать будем. Давить будем. Смотреть будем. Всё одновременно. — Пауза. — Все свободны. Кестнер — останьтесь.

Когда зал опустел, Кестнер встал напротив неё. Высокий, сорок семь лет, взгляд человека, который уже принял решение и теперь ждёт разрешения его озвучить.

— Говорите, — сказала Мерсер.

— Двенадцать целей. Наш ядерный арсенал — теоретически достаточен для поражения трёх-четырёх при прямых попаданиях. Орбитальный мусор при этом... — Он сделал выразительный жест.

— Я знаю про Кесслера, Давид.

— Знаете. Но иногда Кесслер лучше, чем альтернатива.

Мерсер смотрела на него.

— Вы читали их послание?

— Да.

— Они написали «девяносто дней». Это не ультиматум. Они не требуют капитуляции. Они... предупреждают. — Она произнесла это медленно, пробуя слово на вес. — Зачем предупреждать, если ты пришёл уничтожить?

— Чтобы меньше сопротивлялись.

— Или чтобы мы поняли.

— Поняли что?

Мерсер не ответила. Она подошла к центральному экрану — двенадцать точек, ещё чуть ближе, ещё немного медленнее. Красивое движение. Неотвратимое.

— Идите, Давид. Утром — расширенный штаб.

Когда Кестнер вышел, она осталась одна.

Бункер шумел вокруг неё — гул вентиляции, шаги дежурных операторов, далёкий треск какого-то реле в коридоре. Мерсер стояла перед экраном и думала о Лиаме. Четырнадцать лет. Он сейчас, наверное, смотрит новости и читает твиттер, и у него в голове формируется какое-то мнение об этом всём, и это мнение, скорее всего, неправильное, но вообще-то у подростков всегда неправильные мнения, и это нормально, и она должна была позвонить ещё три часа назад.

Она возьмёт трубку через двадцать минут.