Эдуард Сероусов – Последний довод сострадания (страница 3)

Сейчас — ещё раз прочитает финальный абзац.

Бумага лежала на столе. Мерсер взяла её, поднесла к свету аварийного освещения — синеватому, холодному, которое делало всё в этой комнате немного более настоящим, чем хотелось бы.

Финальный абзац был коротким.

«Мы не ваши враги. Враг — то, чем вы станете. Мы пришли избавить вас от этого».

Мерсер читала его дважды.

Потом положила бумагу. Взяла новый карандаш. Поставила на экране метку — «День 1» — и посмотрела на двенадцать точек, которые ждали своей орбиты с терпением, которого у людей никогда не было.

Девяносто дней.

Она начала работать.

Глава 2. Обломки

Орбита, 400 км над уровнем моря День 8

Рэй Каннингем в первый раз понял, что станет военным, в тридцать один год — когда его уволили из ЦЕРН.

Это было не увольнение в обычном смысле. Никто не вызывал его в кабинет, не требовал сдать пропуск. Просто однажды утром пришло письмо с темой «Реструктуризация исследовательских программ», и в этом письме было написано, что его лаборатория закрывается, потому что программа финансирования квантовой электродинамики сворачивается «в связи с перераспределением приоритетов». Рэй прочитал письмо, сел за рабочий стол, открыл текущие расчёты — и просидел перед ними сорок минут, не двигаясь. Не потому что не понимал, что произошло. Потому что понимал слишком хорошо.

Приоритеты перераспределились. Ответа на вопрос, который он задавал вселенной последние девять лет, не будет — по крайней мере, не от него, не сейчас.

В армию он пошёл через три месяца. Не из патриотизма. Из того же побуждения, которое заставляет физика смотреть в телескоп: там есть что-то, чего он ещё не видел.

Десять лет спустя он висел в восьми метрах от вращающегося обломка чужого корабля и думал о том, что вселенная, судя по всему, умеет отвечать на вопросы — просто не теми способами, которых ожидаешь.

— Угловая скорость — два и четыре десятых оборота в минуту, — сказал он в микрофон. — Юна, подтверди.

— Два и шесть. Чуть растёт. — Пауза, в которой был слышен лёгкий присвист воздуха — Юна Пак привычно втягивала воздух сквозь зубы, когда считала. — Дай мне ещё полторы минуты, командир, он входит в резонанс с нашим угловым вектором. Поймаю окно.

— Сколько у нас?

— Кислород — сорок три минуты. До входа в атмосферу — тридцать восемь.

— Значит, одна попытка.

— Я работаю над тем, чтобы она была хорошей.

Рэй не отвечал. Смотрел на модуль.

Обломок был примерно двенадцать метров в длину и семь в ширину — неправильный, асимметричный, с двумя оплавленными краями там, где лазерные решётки наземной ПРО прошлись по его корпусу сутки назад. Хорошая работа: они целились уничтожить, но угол оказался неудачным. Модуль потерял двигатели и маршевый контур, но остался структурно цел. Теперь он вращался на нисходящей орбите, медленно снижаясь, и через тридцать восемь минут первые слои атмосферы начнут с ним разговор — на языке, который не предполагает ответа.

Рэй знал этот язык. Восемьсот тысяч джоулей на квадратный метр при входе на скорости семь километров в секунду. Кинетика была честной.

— Командир, — сказал Бык. Сержант Томас Окампо висел в двух метрах позади него — двести килограммов экипировки и человека, полная неподвижность, которая в невесомости выглядела монументально. — У обломка — отверстие. Левый борт, ближе к корме. Метр на полтора приблизительно.

— Вижу.

— Туда войдём.

— Вероятно.

— Точно. Других нет.

Рэй посмотрел на правый борт — сплошная поверхность, материал, который он не умел классифицировать даже по визуальным данным. Не металл. Не керамика. Что-то, что меняло цвет в зависимости от угла падения солнца — сейчас, в тени Земли, почти чёрное, а несколько секунд назад, в прямом освещении, отдававшее лёгкой синевой.

Метаматериал. Маркус говорил об этом на брифинге — рассеивает EM-излучение, изменяет коэффициент отражения, теоретически может влиять на проводимость. Теоретически, потому что образцов у людей не было.

До этого утра.

— Накамура, — сказал Рэй. — Состояние скафандра.

— Сто процентов, командир. Системы в норме.

— Помни: первым не входишь. Бык — первый, ты — третий.

— Понял.

— Ли. Состояние.

— Норма. — Голос рядового Ли был немного высоким — не страх, молодость. Двадцать четыре года. Первый реальный EVA. — Норма, командир.

— Хорошо.

Их было четверо плюс Юна в перехватчике — пятеро на всю операцию. Рэй изначально просил восьмерых, Мерсер дала четверых: «У меня нет скафандров, Рэй. У меня вообще нет ничего — есть приказ дать тебе шанс, пока модуль не сгорел».

Четыре скафандра. Сорок три минуты кислорода. Тридцать восемь минут до атмосферы.

Он снова посмотрел на вращающийся модуль.

Уравнение с несколькими неизвестными, — подумал он. Но одно неизвестное уменьшается прямо сейчас.

— Юна, — сказал он. — Когда готова?

— Сорок секунд. Буду у тебя.

Стыковка была жёсткой.

Юна подогнала перехватчик на расстояние трёх метров от модуля — синхронизировала угловые скорости с точностью, которую Рэй не взялся бы воспроизвести сам, и удерживала это совпадение в течение двенадцати секунд, пока четверо выходили через шлюз и переправлялись к обломку на реактивных пистолетах. Двенадцать секунд — это звучит просто. В реальности это выглядело как попытка перепрыгнуть с одного вращающегося колеса на другое, которое вращается под другим углом и с другой скоростью, и при этом оба колеса медленно падают на Землю.

— Ушла, — сказала Юна. — Буду на дистанции триста метров. Связь держу. Если что-то даст огонь — кричи сразу.

— Добро, — ответил Рэй.

Перехватчик отошёл — маленькая серая точка с красными навигационными огнями, медленно растворявшаяся в черноте. Рэй посмотрел ей вслед ровно секунду. Потом развернулся к обломку.

Вблизи модуль выглядел иначе.

На расстоянии восьми метров он воспринимался как объект — как обломок механизма, как сломанная вещь. Вблизи он казался чем-то другим. Поверхность не была идеально гладкой — она была текстурированной, но текстура не напоминала ничего знакомого. Не клёпки, не сварные швы, не конструктивные элементы. Скорее — как кора дерева или как кожа какого-то крупного животного, организованная по логике, которую он не мог с ходу назвать, но которая была логикой, а не хаосом.

Рэй протянул руку — в перчатке, само собой — и коснулся поверхности.

Тёплая.

Не «нагретая солнцем» — тёплая изнутри, равномерно, как живое. В вакууме это физически не должно было так ощущаться — но ощущалось именно так. Материал отвечал на давление: чуть пружинил под пальцами, возвращался в форму, когда Рэй убирал руку. Не резина, не гидрогель — что-то своё, не имевшее аналога в его опыте.

— Бык, — сказал он. — Левый борт. Идём к пробоине.

— Уже.

Сержант двигался вдоль корпуса — боком, без резких движений, одна рука всегда на поверхности. Это был правильный инстинкт: в невесомости лишний импульс — это потерянное время и потраченный реактив. Бык двигался как человек, которому не нужно думать о физике, потому что физика уже давно стала частью мышечной памяти.

Пробоина оказалась больше, чем выглядела с расстояния. Два метра на полтора. Края — оплавленные и срезанные одновременно, там, где лазер прошёлся по материалу. Внутри — темнота, в которой фонари скафандров вырезали конусы жёлтого света.

— Смотрим внутрь, — сказал Рэй. — Никаких движений до команды.

Они зависли у пробоины. Фонари шарили по видимому фрагменту интерьера.

Первое, что бросалось в глаза: геометрия не была рассчитана на человеческое восприятие.

Стены — не плоские. Не выпуклые и не вогнутые в привычном смысле — они переходили одна в другую без чётких границ, как будто интерьер был выточен из единого куска материала. Углы — не прямые нигде. Не острые, не тупые — именно не прямые, как будто конструктор принципиально избегал девяноста градусов. Освещение отсутствовало как источник, но было: мягкое, равномерное, исходившее словно из самого материала стен — молочно-белое, без теней.

— Тридцать шесть минут, — сказал Рэй. — Входим.

Бык вошёл первым. Рэй — вторым. Накамура — третьим. Ли — последним, с приказом оставаться у пробоины и держать отход.