Эдуард Сероусов – Последний довод сострадания (страница 4)

Внутри было тесно — не объективно, перехватчики бывают теснее, но тесно субъективно. Пространство не давало глазу якорной точки. Горизонт плавал. Верх и низ существовали только потому, что Рэй знал, где они должны быть — а не потому что видел.

— Дыхание ровное, — напомнил он — себе, не подчинённым. — Расход кислорода под контролем.

Двадцать минут кислорода при ровном дыхании давали меньший расход, чем двадцать при частом. Это была простая физика, но простую физику надо было помнить, когда затылок начинал холодеть.

Они двигались вглубь. Коридор — если это можно было назвать коридором — изгибался так, что Рэй через двадцать секунд перестал понимать, в каком направлении движется относительно пробоины. Компас — встроенный в скафандр магнитометр — показывал не то, что ожидалось: поле внутри модуля было неоднородным, источники множественные, картина не вписывалась ни в один знакомый паттерн.

— Бык, — сказал Рэй тихо. — Размотай нить.

— Уже мотаю.

Сержант разматывал светящийся шнур — нейлон с люминесцентным покрытием, примитивно, но надёжно. Арiadne's thread, как назвал это на брифинге Маркус. Рэй тогда не стал уточнять, что Ариадна была в мифе персонажем с хорошим концом.

Они прошли, может быть, пятнадцать метров — в помещении, которое снаружи казалось двенадцатиметровым, что само по себе было вопросом, — когда Бык остановился.

— Командир. Прямо.

Рэй подтянулся над плечом сержанта.

В конусе фонаря — ещё один изгиб коридора, а за ним — что-то, что он немедленно обозначил для себя как «помещение». Расширение пространства. Стены расходились. И в этом расширении — нечто, подвешенное без видимых креплений в центре: ростом чуть ниже человеческого, гуманоидного силуэта, неподвижное.

— Тепловой сигнал? — спросил Рэй.

Бык смотрел на индикатор на запястье.

— Есть. Тридцать один градус. Стабильно.

Живое.

— Движение?

— Нет.

Рэй сделал три медленных вдоха. Ровных. Расход в норме.

— Держитесь сзади. Я иду первым.

— Командир, — начал Накамура.

— Это не обсуждается.

Он оттолкнулся от стенки — мягко, малый импульс — и поплыл к изгибу.

Автоматическая защита сработала на Накамуру.

Не на Быка, не на Рэя — на Накамуру, который шёл третьим. Это было важно, хотя Рэй понял это позже, когда было время думать. Сейчас он только услышал — сначала лёгкий звук, не похожий ни на что из военного опыта: почти музыкальный, с быстро затухающим призвуком, как удар по хрустальному бокалу. Потом — голос Накамуры в рации, спокойный до неправдоподобия:

— Командир, у меня что-то с...

И тишина.

— Накамура! — Рэй развернулся.

Рядовой Накамура дрейфовал у стены. Скафандр целый, датчики жизнеобеспечения — зелёные. Пульс: шестьдесят два удара в минуту. Ровное дыхание. Глаза закрыты. На лице сквозь забрало — выражение, которое Рэй идентифицировал с некоторой задержкой: покой. Полный, абсолютный. Накамура не выглядел потерявшим сознание. Он выглядел спящим — так, как спят люди, которым очень хорошо.

— Живой, — сказал Бык. Констатация факта, без интонации. — Пульс в норме.

— Вижу. — Рэй посмотрел на стену там, откуда пришёл звук. Ничего. Поверхность, которая ничего не объясняла. — Бык. Возьми его за пояс, тащи за собой. Не выпускай.

— Есть.

— Ли, слышишь меня?

— Слышу, командир, — ответил голос у пробоины.

— Накамура выбыл. Если я скажу «отход» — ты берёшь его и уходишь первым. Понял?

— Понял.

Рэй развернулся к помещению.

Существо не двигалось. Висело в центре — Рэй теперь видел его лучше. Гуманоидная форма, но не человеческая: пропорции чуть другие, чуть длиннее в конечностях, чуть уже в плечах. Материал, из которого было сделано его «тело» — если это было тело, а не оболочка — отличался от корпуса корабля, был темнее и плотнее. На голове — если это была голова — никаких очевидных органов чувств. Только поверхность, которая чуть менялась в текстуре там, где у человека были бы глаза.

Рэй завис на расстоянии двух метров.

Существо не шевелилось.

— Тридцать одна минута, — сказал он себе. Вслух — не специально. Просто счёт успокаивал.

Он сделал ещё полметра.

— Здравствуй, — сказал он по-английски. Это прозвучало нелепо. Он знал, что нелепо — но первое слово важнее смысла. Первое слово это интонация, это тон, это «мы не пришли стрелять».

Существо шевельнулось.

Не испугалось, не отстранилось. Повернулось. Медленно, плавно — без инерции, которая должна была быть, потому что у объектов в невесомости есть инерция, это первый закон Ньютона, но движение было словно вне этого закона. Оно смотрело на Рэя — или делало что-то, что было аналогом взгляда.

Потом оно заговорило.

— Этот Хранитель благодарен, — сказало существо. Английский. Чистый, безупречный, с той же странной интонационной особенностью, что и в трансляции: слова произносились правильно, но акцент ударений был немного не там, как будто говорящий выучил язык по тексту, а не по звуку. — Вы услышите теперь.

Рэй не двигался.

Оно знало, что мы придём, — промелькнуло у него. Оно нас ждало.

— Ты в порядке? — спросил он. Снова нелепо. Снова правильно.

Существо — Хранитель — повернуло голову. Жест, у которого не было очевидной функции: у него не было шеи в человеческом смысле, движение было скорее ритуальным, чем анатомически необходимым. Как будто оно знало, что для людей поворот головы означает внимание, и воспроизводило сигнал.

— Этот Хранитель функционирует. Повреждения несущественны. — Пауза, в которой слышалось что-то не похожее на паузу человека, подбирающего слова — скорее похожее на то, как нажимают на паузу при проигрывании записи. — Это удобнее, если вы не возражаете.

Оно указало на ближайшую стену — жест, понятный без перевода: можно я присяду? — и медленно переместилось туда, опустившись на стену боком так, как человек опускается на скамейку. Невесомость позволяла это. Оно сидело боком к вектору «вниз», который существовал только в человеческом восприятии, и смотрело на Рэя с тем, что он не мог идентифицировать однозначно, но на что проекция подсказывала слово «терпение».

— Двадцать девять минут, — сказал Рэй. — У нас мало времени. Ты выйдешь с нами?

— Да.

— Без сопротивления.

— Да.

— Почему?

Пауза. Не та, что при подборе слов — та, что при переводе с языка, у которого не было эквивалента.

— Потому что разговор — часть процесса, — ответил Хранитель наконец. — Мы не хотим, чтобы вы не понимали. Непонимание причиняет лишнее страдание. — Ещё пауза. — Этот Хранитель скорбит о тех, кого вы потеряли на этом корабле.

Рэй замер.

— Никого из моих людей здесь не...

— До этого, — сказал Хранитель. — Мы слышали выстрелы ваших лазеров. Двое ваших операторов погибли на орбитальной платформе, когда мы уходили от перехвата. Шестнадцать часов назад. Мы скорбим.

Рэй смотрел на него.

Оно знало о двоих с «Гефеста». Оно произносило «скорбим». Не «сожалеем» — скорбим.

— Бык, — сказал Рэй ровно. — Берёшь его. Осторожно, без касания незащищёнными участками. Готовь фиксирующую сеть.