Эдуард Сероусов – Последний довод сострадания (страница 6)

— Стать Хранителями.

— Стать теми, кто предотвращает страдание. Да.

Рэй положил ручку на стол. Посмотрел на Аната.

— Вы решили, что смерть лучше знания.

— Мы решили, — ответил Анат, и в этом ответе была интонация, которую Рэй не ожидал услышать — не холодная, не безразличная, а что-то живое, тщательно упакованное, — что смерть без знания лучше жизни с ним. Это не одно и то же.

На второй день Рэй привёл Маркуса.

Нейрофизиолог сидел у стены — не за столом, как Рэй, а в стороне, с планшетом и видом человека, который одновременно хочет быть ближе и боится подходить. Он слушал. Иногда писал. Один раз перебил — вежливо, с предисловием — и задал вопрос, который Рэй сам не догадался задать.

— Вы сказали «индукция когнитивного состояния», — сказал Маркус. — В вашем послании этот термин используется несколько раз. Но «индукция» предполагает физический механизм. Что именно воздействует на нейронную структуру?

Анат повернул голову к Маркусу. Повернул медленно — так же, как на модуле. Жест внимания.

— Это приятный вопрос, — сказал он. — Большинство видов в этой точке спрашивают о намерениях, а не о механизме.

— Я нейрофизиолог, — ответил Маркус. — Намерения меня интересуют меньше.

— Это правильно, — сказал Анат. — Механизм следующий. Нейронные сети — любые достаточно сложные нейронные сети, биологические или нет — имеют определённые частотные паттерны активации. Эти паттерны кодируют когнитивные состояния. При воздействии модулированного электромагнитного поля с правильно подобранными параметрами — правильными для конкретного вида, это требует предварительного изучения, — нейронная сеть начинает воспроизводить паттерн, который в неё закладывается. Не через сенсорные каналы. Напрямую.

— Это транскраниальная магнитная стимуляция, — сказал Маркус.

— Примерно в той же степени, в которой ядерный реактор — это огонь.

Маркус замолчал. Рэй видел, как он записывает что-то — быстро, не глядя на планшет.

— Необратимость, — сказал Рэй. — Почему необратима?

— Нейронные связи перестраиваются, — ответил Анат. — Не разрушаются — перестраиваются. Новый паттерн становится частью архитектуры. Это как... — Пауза в неожиданном месте — перед «это». — Это как предложение вписать в уже написанный текст. Текст меняется. Вернуть исходный вариант можно только если у вас есть копия. У вас копии нет.

— А у вас есть?

— У нас нет необходимости. Мы не возвращаем.

Рэй записал.

«Необратима. Текст без копии».

— Добровольцы, — сказал он. — Те, кто согласился на фрагментарное воздействие. Большинство просят повторить.

— Да, — сказал Анат. — Это ожидаемо.

— Объясни.

— Они получили один процент. — Анат произнёс это без акцента на цифре — буднично, как данность. — Достаточно, чтобы почувствовать изменение. Недостаточно, чтобы понять содержание. Это как... если вы находитесь в тёмной комнате всю жизнь, и вам на секунду открывают щель в двери. Вы не видите, что снаружи. Вы только видите, что снаружи есть свет. После этого тёмная комната становится невыносимой.

— А те, кто покончил с собой после отказа. Трое.

Тишина. Анат не двигался.

— Этот Хранитель скорбит, — сказал он наконец. — Это не было нашей целью. Частичное воздействие мы не применяли. Это был ваш выбор — проводить эксперименты. Мы не можем контролировать последствия ваших экспериментов.

— Но ты знал, что это произойдёт.

Долгая пауза.

— Этот Хранитель предполагал вероятность, — ответил Анат. — Не знал.

Рэй посмотрел на него.

В этом ответе было что-то, что он не мог сразу разобрать. Потом разобрал: это было первое утверждение Хранителя, в котором присутствовала неопределённость. Анат говорил «этот Хранитель предполагал вероятность» — не «знал», не «ожидал». Предполагал вероятность.

Либо Хранители не были всезнающими.

Либо это был намеренный выбор слов.

Рэй не знал, какой вариант пугал больше.

Между сеансами была работа — и запах.

После первого допроса Рэй вернулся в допросную за забытым блокнотом и почувствовал его сразу. Резкий, химический, чуть сладковатый у основания — озон. Как после грозы, как после работы высоковольтных установок, как в камере с электронным ускорителем, которые он знал по ЦЕРН. Запах ионизации воздуха, запах разряда.

Он спросил Маркуса.

— Побочный эффект биологии, — сказал нейрофизиолог. — Точнее, биомеханики. У Аната есть какой-то активный электромагнитный процесс на уровне тканей — постоянный, фоновый. Слабее порога воздействия, но достаточный, чтобы ионизировать воздух в замкнутом пространстве при длительном контакте.

— Это опасно?

— Для воздуха? Нет. Для людей? — Пауза Маркуса. — Я не знаю. Я проверяю нейронную активность каждого, кто был в допросной. Пока — изменений нет. Но «пока» — это не «никогда».

— Сколько тебе нужно данных?

— Больше. Всегда больше. — Он снял очки, протёр стекло краем халата. — Рэй, я должен сказать тебе кое-что, и ты будешь не рад.

— Говори.

— Ты провёл с Анатом в общей сложности восемь часов. Твои ЭЭГ показывают изменения. Малые — в пределах того, что я бы объяснил концентрацией и усталостью. Но они есть. И они отличаются от ЭЭГ до первого сеанса.

Рэй молчал.

— Насколько отличаются.

— Статистически незначимо. — Маркус надел очки. — Но я зафиксировал.

— Ты доложил Мерсер?

— Ещё нет. Хотел сначала сказать тебе.

— Маркус.

— Я знаю. — Он поднял руку. — Я доложу. Сегодня вечером. Но я хотел, чтобы ты знал первым, потому что... — Пауза, которая была настоящей, а не академической. — Потому что тебе нужно принять это как данность и продолжать работать с этим, а не против этого.

— Что это значит?

— Это значит: что бы ни происходило с твоими нейронными паттернами, ты должен знать об этом и учитывать. Не игнорировать — наблюдать. Ты физик. Ты умеешь быть одновременно наблюдателем и наблюдаемым объектом.

Рэй подумал об этом. Потом кивнул.

— Хорошо. Продолжай мониторинг. Ежедневно.

— Три раза в день.

— Три раза в день.

Он ушёл, и запах озона остался на одежде. Он это заметил только в коридоре — когда воздух вентиляции разбавил его до предела обоняния, и исчез.

На третий день Рэй задал вопрос о нейро-матрице.

Он готовился к нему двое суток. Не потому что вопрос был сложным — вопрос был простым. Потому что ответ мог оказаться слишком понятным, а слишком понятный ответ от существа, которое нельзя было понять, означал одно из двух: либо оно упрощает, либо оно говорит правду.

Первый вариант был безопаснее.

Он пришёл в допросную один — Маркус остался за стеклом, что теперь было стандартной конфигурацией. Сел. Положил на стол не блокнот, а лист бумаги с уравнениями — несколько строк, которые он писал накануне ночью, когда не мог спать.

Анат посмотрел на лист.