Эдуард Сероусов – Последний довод сострадания (страница 1)

Эдуард Сероусов

Последний довод сострадания

Часть I: Контакт

Глава 1. Скорбящие

Бункер Шайенн, Колорадо День 1

В 11:47 утра Сара Мерсер узнала, что человечеству осталось жить девяносто дней.

До этого момента она спорила о деньгах.

Совещание шло третий час. Бюджетный комитет ООН выделил Объединённому оборонному командованию на следующий финансовый год двадцать три миллиарда — на два миллиарда меньше, чем в предыдущем. Представитель Европейского союза предлагал компенсировать дефицит за счёт сокращения орбитальной группировки раннего предупреждения. Бригадный генерал Токийского командования, чьё лицо на экране телеконференции выглядело пришедшим из прошлого — каменным, непреклонным, — настаивал на обратном: орбитальная группировка неприкосновенна, режьте наземную инфраструктуру. Мерсер сидела во главе стола, держала в правой руке карандаш и думала о том, что полковник Кестнер слева от неё снова постукивает ботинком по ножке стола — тихо, методично, как капля.

Она хотела сказать ему, чтобы он прекратил.

Не успела.

Майор Риос вошёл без стука. Это само по себе был ответ на вопрос, который Мерсер ещё не успела задать: что-то произошло, и это что-то важнее брюзжания бюджетного комитета ООН о двух миллиардах.

— Генерал. — Риос остановился у двери. Молодой, тридцать два года, лицо умеет скрывать многое, но сейчас не скрывало ничего. — Нам нужна трубка.

Закрытый канал. Немедленно.

Мерсер положила карандаш на стол.

— Господа, перерыв, — сказала она. — Двадцать минут.

Никто не возразил. Видимо, лицо у неё тоже было соответствующим.

В соседней комнате — узкой, с единственным монитором и запахом переработанного воздуха — Риос включил шифрованный канал и повернул экран к ней.

— Четыре минуты назад, — сказал он, — орбитальные станции зафиксировали двенадцать точечных деформаций метрики в районе 0.1 астрономической единицы. Феномен продолжался восемнадцать секунд. После чего деформации прекратились.

Мерсер смотрела на экран. Смотрела на двенадцать ярких точек, которые радары отрисовывали в реальном времени — медленно смещающихся, торможением описывающих плавные параболы к Земле.

— Скорость?

— Торможение. Они идут к нам.

— Размер?

— По предварительным расчётам, каждый объект — от трёхсот до семисот тысяч тонн. Погрешность плюс-минус тридцать процентов, данные уточняются.

Мерсер подняла глаза на майора.

— Кто ещё знает?

— На данный момент — наш аналитический отдел, операторы трёх орбитальных станций и вы, генерал.

— Поднимайте глобальную оборону. Все уровни, все сектора. Немедленно. — Она уже двигалась к двери. — И найдите Вейля. Где сейчас Вейль?

— Лаборатория семь, генерал.

— Пусть ждёт у себя.

Следующие два часа были похожи на обвал.

Мерсер видела такое раньше — не в этом масштабе, но механику знала. Информация сначала просачивается, затем хлещет, затем тонет в собственном шуме. Операторы орбитальных станций, которые должны были молчать, не молчали — потому что никто не молчит, когда видит нечто подобное. К часу дня двенадцать объектов появились в социальных сетях. К двум часам — на всех крупных новостных каналах. К трём — в официальных заявлениях правительств Китая, США, Индии и Германии, каждое из которых звучало так, будто его авторы не успели согласовать тексты между собой.

Потому что не успели.

Мерсер сидела в центре управления бункера Шайенн и принимала решения быстрее, чем успевала их осознавать. Это было привычно. Не приятно — привычно. Пятнадцать лет командования учат одному: скорость принятия посредственного решения часто важнее времени, потраченного на поиск идеального.

— Попытка контакта, — сказала она. — Все частоты, все диапазоны. Пассивная трансляция: мы здесь, мы разумны, мы слышим. Ничего агрессивного.

— Есть, генерал.

— Состояние ПРО?

Полковник Кестнер — теперь собранный, никакого постукивания ботинком — доложил быстро: восемьдесят три процента наземных лазерных решёток в боеготовности, орбитальные платформы на семьдесят шесть. Запасы перехватчиков — достаточные для шести-восьми недель интенсивного применения. Ядерный арсенал в режиме ожидания.

— Расчёт эффективности ядерного удара по одному объекту.

Кестнер не колебался.

— При прямом попадании — гарантированное уничтожение. Но орбитальные обломки от одного объекта такой массы... — Он сделал паузу. — Синдром Кесслера. Мы потеряем LEO на десятилетия. Все наши орбитальные активы.

— Значит, ядерный вариант — крайний.

— Крайний или единственный. Зависит от того, кто там и чего хочет.

Мерсер посмотрела на экран. Двенадцать точек продолжали своё медленное движение. Красивое, если честно. Почти танцевальное — как будто кто-то расставлял шахматные фигуры, не торопясь, зная, что никуда они не денутся.

— Расстояние до орбиты?

— При текущем торможении — семнадцать часов до геостационарной, тридцать один — до LEO.

Тридцать один час. Мерсер позволила себе секунду — одну — думать о Лиаме и Эмили. Лиам сейчас в школе. Эмили, наверное, на продлёнке, злится, что снова не забрали вовремя.

Секунда закончилась.

— Эвакуационные протоколы — уровень три. Бункер Шайенн к полной автономии — восемь часов.

В 15:22 объекты вышли на связь.

Это произошло без предупреждения — просто все приёмники в радиусе двух тысяч километров от Шайенн одновременно ожили. Сигнал шёл на семнадцати частотах сразу, включая диапазоны, которые люди не использовали для связи последние сорок лет. Он транслировался на семи языках — английском, мандаринском, испанском, хинди, арабском, русском, суахили. Выбор языков был красноречив: не языки великих держав, а языки наибольшего охвата. Кто-то изучил демографию.

Оператор связи — лейтенант Наварро, двадцать шесть лет, лицо цвета серой штукатурки — повернулся к Мерсер.

— Генерал. Они говорят с нами.

— Запись?

— Идёт. Транслировать на центральный экран?

— Да.

Голос был ровным. Не механическим — именно ровным, как голос человека, который умеет не давать словам больше веса, чем они несут. Английский был безупречным, с лёгкой интонационной особенностью, которую Мерсер не смогла бы классифицировать: не акцент, а что-то другое. Как будто говорящий думал на языке без интонаций, а потом добавлял их отдельным усилием.

«Мы пришли из-за пределов вашей системы. Мы наблюдали за вашей цивилизацией достаточно долго, чтобы понять, что вы переживаете. Мы пришли с милосердием. У вас девяносто дней».

Пауза.

«Мы не просим вас доверять нам. Мы понимаем, что это невозможно. Мы просим вас слушать».

В зале стояла тишина — та особая тишина, которая возникает, когда тридцать человек одновременно перестают дышать.

— Повторяют? — спросила Мерсер.

— Да, генерал. На всех языках по очереди. Цикл — шестнадцать минут.

— Попытка ответа на тех же частотах.

— Уже идёт. Пока без реакции.

Мерсер встала. Прошла к центральному экрану, встала перед ним — перед двенадцатью светящимися точками на орбитальной схеме. Они были уже ближе. Медленно, но неуклонно — как закон природы, которому нет смысла сопротивляться, потому что он не знает, что такое сопротивление.

— «Девяносто дней», — сказала она вслух. Не вопрос. Просто повторила.