Эдуард Сероусов – Порог Лагранжа (страница 3)

Они летели к додекаэдру, которому было четыре с половиной миллиарда лет.

В реголите его ждали ещё до того, как появилась жизнь.

Кирсанова думала об этом иногда – коротко, между расчётами, пока автоматика занималась сама собой. Четыре и пять. Земля только что образовалась. Луна только что оторвалась. Солнечная система ещё перестраивалась, выбрасывала обломки, выстраивала орбиты. И кто-то в этот хаос спрятал точный додекаэдр километрового масштаба – спрятал так, чтобы его нельзя было найти телескопом или орбитальным зондом, только буровой головкой, физически вошедшей в астероид. Только так – никак иначе.

Чтобы найти, нужно добраться физически, – думала она. – Вид, который не может физически добраться до троянских астероидов, экзамен не начинает.

Слово «экзамен» она не думала. Оно само пришло и она его заметила, и убрала обратно, потому что это была гипотеза.

Первые недели перелёта – рутина.

Рутина здесь выглядела так: в шесть утра по корабельному времени срабатывал мягкий зуммер, и восемнадцать человек по очереди использовали три туалетные кабины и два душевых модуля, а потом ели что-то из рационов и пили кофе, который здесь был лучше, чем в мадридском офисе – просто потому что за него отвечала конкретная машина с конкретными параметрами и техник, который её обслуживал, знал последствия недогрева. Потом – работа. Потом – смена. Потом – сон в спальных нишах за шторками, которые давали только иллюзию приватности, потому что слышно было всё.

Корабль пах машинным маслом и переработанным воздухом. Переборки дрожали, когда включались маршевые двигатели, – не сильно, едва заметно, но постоянно, как пульс. Через три недели ты перестаёшь это замечать. Через четыре – начинаешь замечать отсутствие дрожи, когда двигатели выключают на техническое обслуживание.

Кирсанова работала. Проверяла траекторию, считала поправки, проводила обязательные совещания, подписывала технические журналы, читала отчёты. Баев картировал астероидное поле по данным опережающих зондов – методично, час за часом, нанося на схему каждый значимый объект. Оконкво работала с архивными материалами и иногда приходила с вопросами, которые начинались с «это может показаться странным, но» – и никогда не казались странными, просто сложными.

Ночами Кирсанова считала.

Не по работе – просто считала. Числа, векторы, орбиты. Это помогало не думать о другом. Об ошибке с четырьмя знаками после запятой. О том, что было в незакрытом мессенджере Волкова – три сообщения, которые она так и не прочитала, потому что не открывала тред с тех пор, как Рибейру сказал свои три слова. Она знала, что там – рабочее, что-то про расчёты или логистику. Волков редко писал личное. Но она не открывала.

Три месяца, четыре месяца. Юпитер становился больше на тактических дисплеях. Не заметно – по миллиметру в неделю. Но становился.

В ночь перед тем, как «Эврика» вышла на финальный участок сближения с L4, Кирсанова не спала.

Она сидела на своём месте на мостике – одна, в темноте, только дежурные огни приборных панелей. Гул вентиляции. Лёгкая дрожь переборок. Юпитер за обзорным экраном – уже заметный, уже не точка, уже пятно с намёком на полосы облаков.

Она открыла бортовой журнал – стандартное приложение, куда экипаж вносил технические записи. Её страница. Страница Баева. Страница Оконкво. Страница Волкова – она существовала, потому что его исключили из системы только три недели назад, когда пришло официальное подтверждение от Рибейру, и записи остались.

Кирсанова открыла страницу Волкова.

Технические записи. Списки задач. Заметки по расчётам – его привычный обратный наклон букв, даже в цифровом вводе через распознавание почерка это было заметно. Контрольные точки перелёта. Стандартно.

Потом – в самом низу, добавленная за несколько часов до тренировочного полёта в Новую Зеландию – личная запись. Не техническая. Система помечала тип автоматически: Личная. Не для технического отчёта.

Она открыла её.

Текст занимал три строки.

Она прочитала первое слово. Потом закрыла файл.

Не потому что не хотела знать – она очень хотела знать. Потому что сейчас она не могла. Сейчас у неё было девять часов до финального манёвра выхода на орбиту L4, и потом – первый контакт, и восемнадцать человек под её командованием, и «Тяньвэнь-9» на подходе, и додекаэдр, которому четыре с половиной миллиарда лет.

Она сохранила файл. Закрыла журнал.

Посмотрела на Юпитер за экраном. Пятно с полосами – уже видно невооружённым глазом.

Гул вентиляции. Дрожь переборок.

Завтра.

Глава 2. Два года в банке

Борт «Тяньвэнь-9». Четырнадцатый месяц перелёта.

– Три. Два. Один. Манёвр.

Чэнь Вэй не держался за поручень.

Это было намеренно. Двигатели ориентации ударили короткой очередью – два с половиной «g» на четыре секунды, потом ноль, потом снова, – и Чэнь стоял в центре боевой рубки, ноги чуть шире плеч, руки за спиной, и тело само находило баланс между импульсами так, как находит его человек, который делал это пятьсот раз за четырнадцать месяцев. Скамьи вдоль стен были свободны. Операторы сидели на своих местах, пристёгнутые, руки на консолях.

Он не сидел. Сидеть в бою он считал слабостью – не физической, а психологической. Слабостью позиции. Командир, который сидит, командует снизу вверх.

– Пятый сектор чистый, – доложил оператор тактических сенсоров. – «Эврика» в секторе один-один, движение не зафиксировано.

– Продолжаем, – сказал Чэнь.

Бортовой ИИ произнёс ровным голосом без интонаций:

– Положение: L4 минус девятнадцать астрономических единиц. Скорость: четыре целых семь километра в секунду. Дельта-V маневровых систем: восемьдесят четыре процента номинала.

Восемьдесят четыре. Не девяносто шесть, которые должны были быть на этом этапе. Навигационная ошибка на восьмом месяце – коррекция в нештатном режиме, дополнительный импульс, который не был предусмотрен планом перелёта. Двенадцать процентов. Чэнь держал это число в голове постоянно, как держат в голове рану – не потому что она болит, а потому что нужно знать, когда она начнёт мешать.

– Занять позицию в секторе три, – сказал он. – Моделировать вхождение в зону объекта с севера по эклиптике.

Маневровые двигатели включились снова. В переборке под ногами прошла вибрация – тонкая, как натянутая струна, – и тело отреагировало прежде, чем разум успел зарегистрировать изменение. Четырнадцать месяцев. Тело уже знало этот корабль.

На главном тактическом экране светилась схема – упрощённая, учебная, без реальных данных «Гермеса» и реальной топологии астероидного поля. Симуляция. Додекаэдр на схеме был обозначен жёлтым маркером в центре, «Эврика» – синим треугольником на позиции контроля, «Тяньвэнь-9» – красным. Красный маневрировал. Синий стоял неподвижно.

– Угол входа? – спросил Чэнь.

– Сорок два градуса к плоскости эклиптики, – ответил оператор. – При данной скорости сближения – контакт через четыре минуты.

– «Эврика» реагирует?

– Отрицательно. Держит позицию.

Чэнь смотрел на схему. «Эврика» держала позицию – в реальном сценарии это означало либо уверенность в своих силах, либо то, что им некуда маневрировать без серьёзного расхода дельта-V. Скорее всего второе. Европейское агентство не давало гражданской научной миссии достаточно топлива для агрессивного позиционирования. Это его преимущество.

Его, но с оговоркой в двенадцать процентов.

– Открыть огонь, – сказал он.

Оператор рельсотрона нажал несколько кнопок. На экране – короткая очередь маркеров, отмечающих условные снаряды. «Эврика» не ушла. Маркеры прошли через её позицию. Потом система мигнула красным: ПОПАДАНИЕ. УСЛОВНАЯ ПОТЕРЯ БОЕВОЙ ЦЕННОСТИ 78%.

– Завершить учение, – сказал Чэнь.

Красный свет тактической готовности сменился на белый. Операторы расслабились – не сильно, почти незаметно, но он видел, как чуть опускаются плечи, как пальцы отходят от консолей. Двадцать шесть человек, которые провели в этой стальной трубе четырнадцать месяцев, тренировались так, как будто завтра война. Это его работа – поддерживать готовность. Это их работа – соответствовать.

– Ведущий тактик.

– Господин майор.

– Результаты сравнить с учением трёхнедельной давности. Хочу видеть динамику по времени реакции и расходу условного боезапаса. Доклад через час.

– Есть.

Чэнь повернулся и вышел из рубки.

Коридор «Тяньвэнь-9» был прямым и узким – ровно настолько, чтобы двое людей в скафандрах могли разойтись, не задев друг друга. Военный принцип: никакого лишнего пространства, каждый квадратный сантиметр несёт функцию. Стены – матовый серый металл, без декора, кронштейны с оборудованием через каждые полтора метра. Освещение – белое и ровное в рабочее время, красное в режиме боевой готовности. Запах – металл, смазка, циркулирующий через скрубберы воздух с едва уловимым привкусом озона, который появился после того, как в двигательном отсеке дважды случались короткие замыкания. Технический персонал говорит, что это норма. Чэнь слышит озон и думает: снова что-то горит медленно.

Он прошёл мимо отсека жизнеобеспечения, мимо медицинского блока, мимо двери в хранилище образцов – там, в вакуумных ящиках, лежали приборы для анализа, которые в следующие несколько месяцев, возможно, не понадобятся вовсе, а возможно, окажутся единственным, что имеет значение. Он пока не знал. Это было неудобное ощущение.