Эдуард Сероусов – Порог Лагранжа (страница 2)

Баев сидел через стол от неё и молчал. Сергей Баев, тридцать восемь лет, тактический пилот, лучший в своём деле – она знала это не потому что кто-то говорил, а потому что видела его показатели в симуляторе. Он умел летать в астероидном поле, как другие умели ходить по квартире в темноте – по памяти, без суеты, без лишних движений. Волков уважал его. Она это тоже знала.

Баев смотрел на неё. Не долго – просто секунду, когда она садилась, поднял глаза и посмотрел. Потом отвёл взгляд на свои записи.

Она не знала, что он знал. Наверное, то же, что все – системный сбой, отказ оборудования, несчастный случай. Комиссия работает. Данные переданы.

Оконкво сидела напротив Баева – Адаора Оконкво, ксенолингвист, три публикации по нечеловеческим системам коммуникации, второй язык – математика, третий – ещё какой-то африканский, который она периодически вставляла в разговор, не замечая. Её взяли в экспедицию полгода назад, когда стало ясно, что «Гермес-7» нашёл нечто, требующее специалиста по нечеловеческому. Тогда ещё думали – может, что угодно. Оптическая иллюзия, необычное природное образование, ошибка сенсора.

Теперь на экране висел додекаэдр, и все в комнате знали, что ошибки сенсора не бывают точными.

– Расчётное время прибытия, – говорила Кирсанова, – двадцать три месяца с момента старта. Маршевые двигатели выйдут на максимальный режим через четыре дня после выхода из зоны Земли. – Она переключила слайд. – Дельта-V на тактические манёвры у L4 – два целая четыре километра в секунду. Это не много. Каждый манёвр мы планируем заранее. Спонтанных решений нет.

Никто не возражал. Они все знали про дельта-V. Знали, что означает это ограничение – каждый лишний манёвр это минус несколько недель на обратном пути, каждая незапланированная коррекция это долг перед возвращением. Правило простое: израсходуешь билет домой раньше времени – домой не вернёшься.

– Китайская миссия. – Следующий слайд. – «Тяньвэнь-9» стартует через восемь-двенадцать суток после нас. Более быстрая траектория, больший расход топлива. Они прибудут позже – предположительно на шесть-восемь недель – но у них военное оснащение и конкретный мандат. Нам нужно понимать это с самого начала: мы прибудем первыми. Это даёт нам шесть недель без конкурентов. – Пауза. – Используем их правильно.

– Насколько они вооружены, – спросил Баев.

– Официально – «охранное сопровождение научной миссии». По нашим данным – рельсотрон. Возможно, лазерная система.

– А мы?

– Лазер ПВО класса «ослепитель». Не предназначен для поражения корпусов.

Баев кивнул и снова посмотрел на свои записи. Не с удовлетворением – с пониманием. Он умел принимать информацию о плохом раскладе с той же ровностью, что о хорошем. Это тоже было про него.

Брифинг продолжался.

Кирсанова говорила, отвечала на вопросы, переключала слайды, следила за тем, чтобы у каждого члена команды было достаточно данных и недостаточно иллюзий. Она делала это автоматически – голос, данные, следующий слайд. Часть её продолжала думать про три слова Рибейру. Про «системный сбой» в заключении комиссии, которая ещё не закончила работу, но уже имела предварительные выводы.

Предварительные выводы она знала.

Знала, потому что три месяца назад, в кантине, рисуя стрелки на бумажной салфетке, Волков попросил её проверить расчёт гравитационного слинга у Земли – не юпитерианский, другой, для тренировочного профиля. Стандартная задача. Она взяла данные домой, прогнала через модель, нашла ошибку в исходных параметрах и исправила. Отправила ему файл.

Она думала, что исправила.

Она не перепроверила.

Это была её ошибка – не его. Параметр атмосферной коррекции на высоте входа. Маленькая цифра. Четыре знака после запятой. При стандартном профиле – незначительная погрешность. При конкретном манёвре в Новой Зеландии, с конкретным углом захода, с конкретной нагрузкой посадочного модуля – достаточная, чтобы система управления приняла неверное решение об ориентации.

Комиссия придёт к этому выводу. Может быть, уже пришла. Может быть, файл с её правкой уже был в папке доказательств. Может быть, ещё нет.

Пока – системный сбой. Технический отдел работает.

Она смотрела на экран и говорила про дельта-V.

Последний разговор с Волковым был двадцать четыре дня назад.

Она помнила его не целиком – обрывками, как всегда помнишь разговоры, которые в тот момент казались незначительными. Он зашёл в её кабинет без предупреждения – привычка, которая её раздражала, пока она не привыкла – и сел на край стола, что тоже раздражало.

– Ты уже смотрела обновлённые данные по «Гермесу»? – спросил он.

– Смотрела. Ничего нового.

– Зонд завтра закончит первичное картирование. Неделя – и у нас будет полный спектральный профиль. – Он постучал пальцем по её столу. – Анна, ты понимаешь, что там может быть?

– Аномалия плотности. Вероятно, включение тяжёлых металлов, нетипичных для данного класса астероидов. Это интересно с точки зрения.

– Нет. – Он перебил её – без грубости, просто с нетерпением. Волков всегда перебивал, когда думал, что собеседник идёт не туда. – Не металлы. «Гермес» фиксирует компенсацию. Понимаешь? Объект не просто плотный – он активно компенсирует свою гравитационную сигнатуру. Это не природный процесс. Это функция.

Кирсанова подняла на него взгляд.

– Это гипотеза, – сказала она.

– Да. – Он улыбнулся. – Пока.

Тогда она не восприняла это серьёзно. Волков был из тех учёных, которых гипотезы увлекают раньше, чем данные успевают их подтвердить. Она была другой – сначала данные, потом выводы, потом осторожно, в два шага, гипотеза. Это различие между ними существовало давно. Это было что-то вроде их рабочего конфликта, который никогда не становился личным, потому что оба понимали: они нужны друг другу именно в этой разнице.

Он ещё что-то говорил – про орбитальную механику L4, про то, что японская миссия «Хаябуса-3» никогда не приближалась к троянцам достаточно близко, про то, что если его гипотеза верна, то они летят не на горнодобывающую разведку, а совсем в другое место. Она кивала и думала про документы, которые ждали на экране.

Когда он уходил, она сказала: «Увидимся на предстартовом брифинге.»

Он ответил: «Само собой.»

Дверь закрылась.

Она вернулась к документам.

Это был последний разговор.

Двадцать два дня – это ничего. В нормальных обстоятельствах подготовка к экспедиции такого класса занимает полгода минимум. Экспедиция «Эврика» готовилась восемнадцать месяцев – с момента, когда первые данные «Гермеса» показали аномалию. Большинство систем, большинство протоколов, большинство расчётов уже существовали. Их нужно было проверить, адаптировать, подписать заново с новым именем в строке командира.

Двадцать два дня Кирсанова не спала больше пяти часов. Не потому что работа требовала остального времени – хотя она требовала. А потому что в оставшихся часах не было ничего, кроме четырёх знаков после запятой.

Она перепроверила расчёт на третью ночь. Прогнала заново, с нуля, без своего старого файла. Результат совпал с её первоначальной правкой. Потом она прогнала исходные параметры Волкова – те, что он дал ей в кантине. Там ошибки не было.

Ошибка была в её правке.

Она смотрела на цифры час. Потом закрыла ноутбук. Потом открыла снова. Потом написала маленький скрипт, который прогонял все возможные варианты атмосферной коррекции для данного манёвра, и смотрела, как скрипт работает, как ряды чисел сменяют друг друга на экране, – медленно, потому что задача была не слишком сложной и ответ появился быстро.

Нет. Её версия параметров при данном профиле захода давала критическое отклонение системы управления ориентацией на высоте трёхсот метров.

Она сохранила файл. Потом удалила. Потом восстановила из корзины. Потом посидела ещё. Потом легла спать – или что-то, что было похоже на сон.

Комиссия, возможно, найдёт. Возможно, нет. Её правленый файл был в рабочей папке, но Волков мог перенести данные, мог не использовать её версию вообще, мог пересчитать сам – он иногда так делал, когда не был уверен. Возможно, версия в его рабочем компьютере – другая. Возможно, не её.

Она не знала.

Она молчала.

Это было решение. Не моральное – практическое. Пока данные комиссии не подтверждают её версию как источник, говорить нечего. Пока нет прямой связи – это гипотеза. Её собственная гипотеза. А она не любила гипотезы.

Так она объяснила это себе. Три раза. Потом перестала объяснять.

Старт был в семь утра двадцать третьего дня.

Мадрид остался за облаками через четыре минуты после отрыва. Она смотрела на экран с данными разгонной ступени и говорила в микрофон коды подтверждения, и слышала голос Баева из пилотской кабины – ровный, с привычным чуть замедленным темпом человека, который произносит слова точно и без лишних.

Потом Земля стала маленькой.

Потом совсем маленькой.

Потом – точкой среди других точек.

Кирсанова смотрела на показания двигателей и на расход топлива и на курс и на то, как Солнечная система разворачивалась на тактических дисплеях в виде сетки координат. Всё было в пределах расчётных значений. Всё было правильно.

Она поставила галочку напротив первого пункта в листе стартовых процедур.

Экипаж «Эврики» – восемнадцать человек. Учёные, инженеры, медик. Баев и его люди – пилоты и операторы систем. Оконкво с её ноутбуком, который она не убирала с момента посадки в модуль, – уже что-то читала, подсвечивая экран в полутёмном отсеке.