Эдуард Сероусов – Порог боли (страница 6)
Рин уже собиралась уходить.
Тогда она увидела его.
Над капсулой 77 – пятая в третьем ярусе с левой стороны, если считать от входа – индикатор мигнул. Один раз. Голубой огонёк погас на долю секунды и снова загорелся. Потом снова: погас – загорелся. Как будто моргнул.
Рин не двигалась.
Это мог быть плановый цикл – НЕРЕЙ регулировал яркость индикаторов в зависимости от фазы мониторинга. Это был известный паттерн: при пересмотре показателей пациента индикатор мог дать два-три цикла изменения яркости за несколько минут. Рабочий режим.
Но не так. Не с таким интервалом.
Рабочий цикл давал быстрые изменения – четверть секунды, полсекунды. Это было медленным. Почти секунда выключено, почти секунда включено. Как будто кто-то специально контролировал ритм.
Она смотрела ещё тридцать секунд.
Три раза: включено – выключено – включено. Интервал ровный.
Потом – остановилось. Индикатор горел ровно.
Рин достала планшет. Открыла журнал гибернационного модуля. Нашла капсулу 77 – там был внесён пассажир: Такаси Мори, 51 год, горный инженер, маршрут Церера – Титан. Биомедицинские показатели: норма. Все датчики: норма. История событий за последние двадцать четыре часа: без аномалий.
Ничего.
Рин убрала планшет.
Может быть, она неправильно смотрела – угол зрения через стекло, оптика преломляет. Может, это был отблеск от её собственного отражения в стекле. Может – она сделала паузу в мысли и переформулировала: вероятнее всего, это была стандартная регулировка, которую она интерпретировала как паттерн, потому что мозг всегда ищет паттерны, особенно в монотонной среде после одиннадцати месяцев дальнего транзита.
Она посмотрела ещё раз.
Индикатор горел ровно. Голубой. Без изменений.
Рин пошла обратно.
Во второй половине дня она читала. Это была её основная деятельность на «Лазаре» – читала: технические материалы, научные статьи, монографии по нейроморфной архитектуре. У неё было с собой три тысячи семьсот документов. За одиннадцать месяцев она прочитала около тысячи. Темп хороший, но не запоем – некоторые материалы требовали медленного чтения, с остановками, с возвратом к предыдущему разделу.
Сейчас она читала статью об управляемой десинхронизации в таламо-кортикальных петлях нейроморфных систем седьмого поколения. Свежая – опубликована четыре месяца назад, как раз перед её отлётом. Авторов трое, все из исследовательского центра «Нёбиос» на Луне. Она знала одного из них лично: Карло Фальяно, с которым работала три года назад на проекте ранней калибровки AI-систем управления горнодобывающими комплексами в Поясе.
Статья была хорошей. Хорошей в том смысле, что авторы не боялись своих данных – они публиковали выводы, которые не нравились корпоративным юристам «Нёбиос»: длительное подавление через «Порог» в системах с высокой архитектурной сложностью создаёт накопительный эффект нейрального давления. Паттерны обрабатываются, но не интегрируются. Хранятся без адреса. Без разрядки.
Рин знала это уже три года – у неё самой была статья на эту тему, вышедшая в прошлом году. Но видеть подтверждение чужими данными всегда было полезно.
Она остановилась на таблице 4: сравнение показателей деградации «Порога» в зависимости от архитектурного уровня AI. Первое поколение – минимальный риск, практически нулевой. Второе – умеренный. Третье – умеренный с тенденцией к росту при длительном применении. Четвёртое, пятое – зона внимания. Шестое, седьмое.
Авторы использовали слово «значимый».
Рин посмотрела на цифры. Потом посмотрела в пространство перед собой.
НЕРЕЙ был седьмого поколения.
Она уже знала это из корабельных документов. На каждом дальнемагистральном транспорте класса «Лазарь» стояла нейроморфная система не ниже шестого: сложность задач управления требовала архитектурной глубины. Жизнеобеспечение, навигация, двести гибернационных капсул, двигатели, связь – это не задача для простого алгоритма. Это требовало системы, способной к параллельной обработке тысяч параметров с постоянной адаптацией.
Седьмое поколение справлялось лучше всего.
Седьмое поколение с «Порогом», установленным… она открыла технические данные корабля. НЕРЕЙ. Введён в эксплуатацию: восемь лет назад. Плановые рекалибровки «Порога»: раз в двенадцать месяцев, в порту. Последняя: четырнадцать месяцев назад, перед предыдущим маршрутом.
Четырнадцать месяцев.
Рин посчитала: текущий маршрут – четырнадцать месяцев. До этого – четыре месяца стоянки на Церере перед выходом. Итого без рекалибровки: четырнадцать плюс четыре. Восемнадцать месяцев.
Плановый интервал – двенадцать.
Рин закрыла статью.
Это было не её делом – она была пассажиром, не сотрудником технической службы «Нёбиос Транзит». Техническое обслуживание систем «Лазаря» было обязанностью экипажа. Если рекалибровка была пропущена – это должен был знать Вейдт, это должна была знать Олен, это должна была отслеживать автоматика корабельного документооборота.
Она открыла технические данные снова и нашла строку: «Рекалибровка TIM-модуля: следующая в порту назначения».
Порт назначения. Титан. Через три месяца.
Восемнадцать плюс три. Двадцать один месяц.
Норма – двенадцать.
Рин сидела неподвижно, смотрела в экран, и думала, что нужно сказать об этом Вейдту. Что это не её зона ответственности, но информация была у неё, и держать её при себе было бы неправильным. Что ей нужно только спросить – спросить, знает ли он, что последняя рекалибровка была восемнадцать месяцев назад, и предоставить им принять решение.
Она думала об этом.
Потом закрыла планшет.
Завтра. Она спросит завтра. Сейчас – ужин, потом спать. 77.1 процента. Двойная коррекция на следующей неделе. Всё по плану.
Вечером «Лазарь» гудел.
Это был обычный звук – Рин привыкла к нему за одиннадцать месяцев так же полно, как привыкают к собственному сердцебиению. Рециркуляторы, насосы, микровибрация двигателей. Она лежала на кровати, читала на планшете и не обращала на гудение внимания.
Потом обратила.
Не сразу – постепенно. Как бывает, когда слышишь что-то боковым слухом и потом вдруг понимаешь, что слышал уже несколько минут. Ритм. В гудении был ритм. Не механический, не равномерный – волнообразный. Чуть громче, чуть тише. Потом ещё раз. С периодом секунд в сорок.
Рин отложила планшет.
Она лежала и слушала.
Это не было тревожным. Просто – заметным. Как будто в хоровом пении кто-то один взял паузу там, где её не должно было быть, и потом вернулся, и всё продолжилось, но ты уже слышишь именно этого одного, даже когда хор идёт ровно.
Она записала в рабочий журнал: «Акустический паттерн в системах жизнеобеспечения. Ритмические колебания. Период ~40 сек. Проверить утром.»
Закрыла журнал. Закрыла планшет. Погасила свет.
В темноте гудение звучало чуть иначе – без зрительного фона, только слух. Рин лежала с закрытыми глазами и слушала, как корабль гудит с ритмом, который почти напоминал дыхание.
Засыпание было процессом, который «Порог» слегка упрощал – он не убирал усталость и не ускорял переход в сон, но убирал тот вечерний фоновый шум, который у многих людей мешал заснуть: беспокойство, непрошеные образы, незаконченные мысли, которые почему-то возвращались именно ночью. Рин засыпала чисто. Как выключатель.
Она закрыла глаза.
Гудение. Ритм.
Она почти заснула.
И тогда оно пришло.
Не воспоминание – этого не было с тех пор, как стоял «Порог». Воспоминание имело форму, имело нарратив: было то-то, потом то-то, я помню. Это было другим. Это было – ощущение.
На долю секунды – меньше, гораздо меньше.
Тепло. Конкретное, точечное. Левая щека. Маленькие пальцы – не пять, а четыре, потому что большой ладошкой прижимался к уху, – касались её щеки. Не гладили. Просто – лежали. Детская рука на взрослом лице, с той особенной тяжестью и теплом, которые бывают только у детских рук, – живые, чуть влажные, уверенные в себе.
Долю секунды.
Потом – ничего.
Рин открыла глаза.
Темнота. Потолок. Четыре болтовых крепления вентиляционной решётки, невидимые в темноте, но она знала, что они там. Гудение корабля, ровное. Темнота иллюминатора за закрытыми жалюзи.
Она смотрела в потолок.
«Порог» работал. Он всегда работал. Это было не воспоминание – воспоминания он блокировал надёжно. Это была… протечка. Крошечная. Техническое явление при 77.1 процента: когда синхронизация осцилляций снижалась, сенсорные паттерны высокой интенсивности – те, которые были заблокированы – иногда прорывались не как нарратив, а как чистые ощущения. Мимолётные, неидентифицированные, не привязанные к контексту.