Эдуард Сероусов – Порог боли (страница 5)

– Семь лучше. – Сантос сделала пометку. – Аппетит?

– Нормальный.

– Настроение?

Рин посмотрела на неё.

– Нормальное, – сказала она.

– Понятно. – Сантос убрала планшет. Села напротив. Это было изменением режима – от процедурного к личному. Рин это заметила и сделала внутреннюю поправку: дальше будет разговор, не осмотр.

Сантос помолчала секунду.

– Когда была последняя калибровка? – спросила она.

– Сегодня утром.

– До этого?

– Три дня назад.

– Показатель?

Рин выдержала паузу – не долгую, но заметную.

– 77.1.

Сантос не изменила выражения лица. Это был её профессиональный навык – принимать информацию, не реагируя немедленно. Обрабатывать, а потом говорить.

– Норма – 85, – сказала она наконец.

– Я знаю, какая норма. Я её установила.

– Рин.

– До коррекции было 71.4, – сказала Рин. – После – 77.1. Я понимаю, что это ниже нормы. Это временный сдвиг. Изоляция, длительный перелёт, ограниченная физическая нагрузка – стандартные факторы деградации при длительном транзите. Через неделю регулярных коррекций вернётся к норме.

– Вы проводили двойную коррекцию?

– Нет.

– Почему?

Рин посмотрела в сторону – не уклоняясь, просто выбирая слова.

– Не было необходимости.

– 71.4 – это восемь процентов до зоны ранних эффектов, – сказала Сантос ровно. – По вашей же классификации.

– Знаю.

– Вы испытываете эффекты?

– Нет.

Сантос снова помолчала. Она умела молчать без давления – просто молчала, давая человеку время.

– Я не ваш терапевт, – сказала она наконец. – Я корабельный врач. Моя работа – мониторинг физиологического состояния экипажа и пассажиров. – Пауза. – Но я работаю с «Порогами» уже восемь лет. Клинически. И я знаю, как выглядит человек, который не хочет регулировать свой «Порог» так же хорошо, как регулирует чужие.

Рин посмотрела на неё.

– Ваш диагноз, – сказала она.

– Не диагноз. Наблюдение.

– Которое вы намерены занести в мою карту?

– Нет. – Сантос выдержала паузу. – Если вы не попросите.

Рин встала с кушетки. Сняла датчики – аккуратно, как всегда, не торопясь, положила их в стандартный лоток на краю смотрового стола. Движение привычное, точное. Руки не дрожали.

– Я проведу двойную коррекцию на следующей неделе, – сказала она.

– Хорошо.

– И сокращу интервал до двух дней.

– Ещё лучше.

Рин взяла куртку.

– Рин, – сказала Сантос.

Она остановилась у двери.

– Вы хороший специалист. – Голос Сантос был сух, как всегда, никаких украшений. – Я видела ваши публикации по каскадным рискам при длительном подавлении. Вы лучше меня понимаете механику.

– Это так.

– Именно поэтому я не объясняю вам механику. – Пауза. – Через три месяца вы будете на Титане. АРИЭЛЬ с девятимесячной просрочкой рекалибровки. Вам нужно быть в рабочем состоянии.

– Я в рабочем состоянии.

– 77.1 – рабочее. 65 – нет.

Рин кивнула. Открыла дверь.

– Следующий осмотр через четыре недели, – сказала Сантос вслед.

– Знаю.

Коридор снаружи медмодуля был тихим – середина рабочего цикла, все заняты, никого. Рин шла медленно. Не потому что торопиться было некуда, хотя и это было правдой: пассажиры на «Лазаре» жили в расписании без обязательной загрузки – ешь, читай, занимайся чем хочешь, не мешай экипажу. Рин шла медленно, потому что думала.

Не о показателях. Показатели она уже проанализировала и решение приняла.

Она думала о том, что сказала Сантос – не что сказала, а как. Тот тон, который бывает у людей, которые видят что-то и решают не называть это напрямую, потому что нарамен прямой вариант хуже. Сантос умела говорить вокруг сути и при этом произносить суть – так, что человек слышал её сам, без нажима.

Рин слышала.

Слышала и выбрала не отвечать. Не из защиты – из точности: то, что Сантос хотела обсудить, не имело быстрого ответа, а любой неточный ответ был хуже молчания.

Она свернула в коридор B, шла мимо жилых кают – двери закрыты, тихо – и не планировала останавливаться у гибернационного модуля. Просто маршрут проходил мимо, и дверь была открыта. Вернее, не дверь – смотровое окно, стеклянная вставка в противопожарную переборку, через которую технический персонал мог наблюдать за модулем, не нарушая температурный режим внутри.

Рин остановилась.

Она не планировала. Просто ноги решили встать – или что-то другое, что она не стала называть.

Через стекло видно было хорошо. Модуль гибернации был длинным – сорок метров от входной переборки до дальней стены, – с рядами капсул по обе стороны центрального прохода. Двести капсул в пять ярусов. Голубоватый свет дежурных индикаторов. Температура внутри поддерживалась на плюс четырёх – ровно настолько, чтобы биохимические процессы шли, но шли медленно. Три жилых декады на Церере против одного жилого дня в капсуле.

Рин смотрела на капсулы.

Двести человек. Она знала это число – видела список при посадке, занесённый в корабельную базу данных: горнорабочие, геологи, инженеры, адвокат в деловом костюме. Двести биографий, двести маршрутов, двести причин ехать на Титан. Сейчас они все были одинаковыми: неподвижными, бледными, с датчиками на висках и трубками в венах. Спящими в самом глубоком смысле слова.

Рин наблюдала и ждала – не чего-то конкретного, просто ждала собственной реакции. Это была её привычка с двух лет, как стоит «Порог»: периодически проверять, что осталось. Смотреть на что-то, что должно было бы вызывать эмоциональную реакцию, и замечать, что именно происходит.

Что-то происходило. Что-то тихое, далёкое, как звук за толстой стеной – слышишь, что есть, не слышишь, что именно. «Порог» работал.

Это был правильный ответ. Нормальный. Именно для этого он стоял.