Эдуард Сероусов – Порог боли (страница 4)
Глава 2. Калибровка
Она просыпалась одинаково каждое утро – без переходного состояния, без той размытой границы между сном и бодрствованием, которую большинство людей описывали как «постепенное возвращение». «Порог» не позволял этого. «Порог» переключал: вот сон, вот явь, чёткая граница, как край листа бумаги.
Рин открыла глаза. Потолок каюты – белый пластик, четыре болтовых крепления для вентиляционной решётки. Освещение на минимуме, утренний цикл ещё не начался. За иллюминатором – темнота, которая никогда не менялась.
Она пролежала тридцать секунд, не двигаясь.
Это была её ежеутренняя диагностика – не техническая, не с приборами, просто наблюдение. Что есть? Что присутствует? Тело: нормально. Мышцы: лёгкая скованность от микрогравитации, обычная. Голова: ясная. Фон – тот ровный, чуть приглушённый фон, который она давно перестала воспринимать как особенность и начала воспринимать как норму.
«Порог» работал.
Это всегда было первым, что она проверяла. Не осознанно – просто так делала каждое утро уже два года. Способность замечать фон требовала практики: он был фоном именно потому, что почти незаметен. Тихое приглушение. Как если бы мир был настроен на децибел ниже, чем должен. Цвета немного менее насыщенные. Звуки с чуть меньшим объёмом. Не отсутствие – присутствие, но через слой.
Нормально. Штатно.
Рин встала.
Инструмент для самокалибровки лежал в специальном отсеке её личного чемодана – небольшой, чёрный, похожий на авторучку, если бы авторучки делали из медицинского полимера и оснащали оптоэлектронным считывателем. Официальное название: TIM Personal Calibration Device, PCK-7. Неофициальное, среди специалистов: «ключ».
Рин достала его каждое утро. Проводила калибровку каждые два-три дня – в зависимости от нагрузки. За месяц до отплытия с Цереры – каждый день: работа была интенсивной, три параллельных проекта, сроки, люди, которые ждали заключений. «Порог» под нагрузкой требовал частой настройки. Как хороший нож: чем больше работаешь, тем чаще нужно точить.
Она приставила «ключ» к правой стороне шеи, чуть ниже уха, там где импла нт выходил ближе всего к поверхности кожи. Нажала.
Диагностика занимала сорок секунд.
Рин стояла у стены каюты, слушая тихое гудение прибора, и смотрела в иллюминатор. Темнота. Звёзды. Одиннадцать месяцев этого вида, каждый день, – и он по-прежнему был тем, чем был с первого дня: абсолютным. Не красивым, не пугающим – просто абсолютным. Настоящая пустота не имела эмоционального знака.
Прибор пискнул.
Рин опустила взгляд на маленький дисплей.
Она смотрела на цифры три секунды.
Потом перечитала.
Показатель синхронизации осцилляций – 71.4%. Норма: выше 85%. Критический порог: ниже 60%.
71.4.
Она провела мысленный расчёт: неделю назад, последняя калибровка, было 78.2. До этого, через три дня – 79.8. Линия тренда – вниз. Не резко, не катастрофически – устойчивый, мягкий спуск. Примерно полтора процента в неделю.
Неделя назад она смотрела на 78.2 и думала: нужно покалибровать чаще. Потом была лекция по нейроморфной архитектуре, которую она перечитывала для подготовки к работе на Титане, и она отвлеклась, и три дня прошло незаметно.
71.4. Она должна была сделать это три дня назад.
Рин приставила «ключ» снова. Активировала режим коррекции.
Режим коррекции был неприятным – не болезненно, именно неприятно, как неприятна слишком яркая вспышка света: ничего страшного, просто раздражающее вторжение. В течение двадцати секунд прибор проводил частотную ресинхронизацию: подталкивал осцилляции нейронных паттернов к правильной десинхронизации, которая была сутью работы «Порога». Paradoxical Calibration, как это официально называлось. Для непосвящённых звучало странно: синхронизировать десинхронизацию. Но логика была точной – «Порог» работал через управляемый разрыв в интеграции информации. Ресинхронизация восстанавливала этот разрыв там, где он начинал зарастать.
Двадцать секунд.
Прибор пискнул снова.
77.1%.
Лучше. Не норма – ближе к норме. Рин убрала «ключ» в отсек. Подержала в руке секунду и убрала. Металлическая поверхность была холодной и гладкой – всегда холодной, независимо от температуры в каюте, потому что прибор был тонким и не держал тепло. Она знала этот холод наизусть.
77.1. Норма начиналась с 85.
Она могла провести ещё одну сессию сейчас – двойную коррекцию, с интервалом в час, это поднимет показатель до нормы. Была такая возможность. Протокол допускал.
Рин оделась, убрала прибор в чемодан и пошла завтракать.
Завтрак она взяла с собой в каюту: кофе и что-то зерновое, которое Алинта Марш утром подавала как «каша» с интонацией человека, отдающего себе отчёт в несовершенстве результата. Кофе был нормальным. Каша была едой.
Рин ела за рабочим столом, читая документацию.
У неё был отдельный рабочий планшет – личный, не корабельный. На нём хранились материалы по проекту на Титане: спецификации нейроморфной системы управления орбитальной станции «Карфаген», которую ей предстояло откалибровать. AI по имени АРИЭЛЬ, третьего поколения – не такой сложный, как системы седьмого, но достаточно для управления орбитальной инфраструктурой. «Порог» у него стоял базовой версии, установлен четыре года назад, плановая рекалибровка просрочена на девять месяцев.
Девять месяцев просрочки – это было неприятно, но не критично для третьего поколения. Третье поколение было менее… насыщенным, что ли. Архитектура не давала такой глубины феноменального слоя, как у седьмого. Рин работала с системами третьего поколения с закрытыми глазами.
Она читала спецификации и ела кашу и думала о том, что через три месяца будет наконец делать настоящую работу. Одиннадцать месяцев на «Лазаре» – транзит, пауза, пустота в расписании. Рин не умела хорошо сидеть без дела. Она умела работать.
71.4, подумала она снова.
Отложила планшет.
Встала, подошла к иллюминатору, упёрлась лбом в холодное стекло. Снаружи – темнота. Звёзды. Одна яркая точка чуть правее центра иллюминатора – то ли Юпитер, то ли его отражение, она не была уверена. Козырев знал бы точно: навигаторы видели небо как карту. Рин видела небо как фон.
77.1.
Линия тренда: минус полтора процента в неделю. Через восемь недель – 65. Через двенадцать – почти критический порог. До Титана – тринадцать недель.
Это было некомфортно, но не опасно, говорила она себе. При 65% начинались эффекты: повышенная эмоциональная реактивность, периодические «просачивания» через «Порог» – ощущения, которые обычно блокировались, но при деградации модуля начинали прорываться. Ничего разрушительного. Небольшие – по сравнению с тем, что было два года назад, это было бы небольшим.
Она оторвалась от стекла.
Тогда не нужно было ждать до Титана. Нужно было провести двойную коррекцию сейчас, и ещё одну через неделю, и держать показатель в норме до самого прибытия. Это было правильно. Это было то, что она говорила пациентам.
Рин вернулась к планшету и дочитала спецификации.
Медицинский модуль на «Лазаре» располагался в центральном блоке, между жилыми секциями и техническими отсеками. Это был разумный выбор – максимально близко ко всем точкам корабля, без необходимости тащить носилки через полтора километра коридоров. Рин шла туда в десять утра по корабельному времени, когда большинство экипажа уже разошлись по сменам.
Плановый осмотр она проходила раз в четыре недели. Это был контракт с «Нёбиос» – пассажиры класса «технический специалист» подписывали обязательство медицинского мониторинга на дальних маршрутах. Рин не возражала. Это было разумно.
Медицинский модуль был небольшим: смотровой отсек, две кушетки, лабораторная секция, стеклянный шкаф с препаратами. Чисто. Антисептически. Свет в медмодуле был чуть теплее, чем в коридорах – Сантос как-то объяснила: холодный свет в медицинских помещениях создаёт дополнительный стресс-ответ у пациентов. Тёплый свет снижает кортизол. Мелкая деталь, которая работала.
Ноэми Сантос стояла у рабочего стола с планшетом и что-то вносила. Она подняла голову, когда Рин вошла.
– Аксельссон. Вовремя.
– Всегда.
Это была правда – Рин никогда не опаздывала. Привычка, которая была у неё до «Порога» и осталась после: точность как форма уважения к чужому времени.
Сантос кивнула на кушетку. Рин села. Сантос взяла стандартный диагностический планшет – маленький, клинический, соединённый через корабельную сеть с датчиками, которые Рин нужно было надеть.
– Манжету на руку. Датчик на висок, – сказала Сантос. Не объяснение – инструкция.
Рин надела. Сантос читала показатели, что-то отмечала.
– Давление нормальное. Пульс – слегка повышенный для вашего базового уровня.
– Сидячий образ жизни. Мало хожу.
– Хотите, чтобы я вам напомнила, что моцион – медицинская необходимость?
– Нет.
– Тогда не напоминаю. – Сантос перелистнула экран. – Сон.
– Нормальный.
– Часов сколько?
– Шесть. Иногда семь.