Эдуард Сероусов – Порог боли (страница 3)

– Нашёл причину в Б-4, – сказал Вейдт, кладя хлеб на поднос. – Теплообменник вспомогательного контура – трещина в теплоизоляционном кожухе, крошечная, два миллиметра. НЕРЕЙ не классифицировал это как критическую неисправность – технически правильно, – и поставил задачу самокоррекции, которая работает, но медленно, потому что трещина продолжает увеличиваться. Темп роста маленький, но он есть.

– Насколько маленький? – спросила Олен.

– Сейчас два миллиметра. Через три месяца – оценочно пять-шесть. Пять-шесть – это уже граница между «небольшой проблемой» и «требует внимания».

– Значит, требует внимания сейчас, – сказал Кастро.

– Я бы рекомендовал заменить кожух. Это несложно, займёт несколько часов. Запасная часть у нас есть – проверил.

– Когда?

– Как скажешь. Послезавтра?

– Завтра, – сказал Кастро.

Вейдт пожал плечами. Это означало согласие в его исполнении.

– Вопрос к аудитории, – сказала Бьорк, оглядывая стол. – Кто-нибудь ещё замечает, что НЕРЕЙ в последнее время немного… медленнее?

– Что значит медленнее? – спросила Сантос.

– Не знаю как объяснить. Задержки. Маленькие – меньше секунды. Но они есть. Я спрашиваю – он отвечает, и иногда перед ответом есть такой… зазор. Обычно его нет.

Молчание. Кастро посмотрел на Вейдта.

– Проверял логи? – спросил он.

Вейдт качнул головой.

– Не обращал внимания. Но теперь обращу. – Он задумался, жуя хлеб. – Нейроморфные системы иногда дают микрозадержки при высокой нагрузке. Зависит от того, сколько задач одновременно обрабатывается. На одиннадцатом месяце маршрута накопился определённый объём логов, событийных паттернов, прогнозных данных… Возможно, просто нагрузка.

– Ноль семь в Б-4, задержки ответов, – сказал Кастро. – Что ещё?

– Свет, – сказал Феррейра.

Все посмотрели на него. Он говорил редко. Когда говорил – это было что-то конкретное.

– В коридоре А-2, – продолжил Феррейра. – Утром. Мигнул. Один раз. Я списал на плановую регулировку, но потом подумал – НЕРЕЙ регулирует освещение плавно, не вспышками.

– Проверил?

– Попросил его. Он сказал – плановая регулировка.

Кастро посмотрел на Козырева.

– Навигация?

– Чисто, – ответил Козырев. – Курс, тяга, ориентация – в пределах нормы. Мы идём туда, куда идём.

Олен отложила вилку.

– Хорошо, – сказала она тоном, который означал конец темы. – Вейдт, помимо кожуха в Б-4 просмотри логи НЕРЕЙ на предмет нагрузки и задержек. Кастро, включи в завтрашний обход проверку освещения в А-2. Феррейра – если увидишь снова, фиксируй время и место.

– Есть, – сказали двое из троих. Феррейра просто кивнул.

– И ещё, – добавила Олен, снова берясь за вилку. – Не превращаем это в драму. Одиннадцать месяцев – оборудование устаёт. Люди устают. Мы в двадцати процентах от финиша. Профессионально, аккуратно, без паники.

– Само собой, – сказала Бьорк. – Паниковать будем потом.

Козырев неожиданно улыбнулся – маленькая, почти незаметная улыбка человека, у которого чувство юмора есть, но хранится далеко.

После ужина Кастро ещё час провёл на мостике – уже не на своей смене, просто потому что не хотелось идти в каюту. Он сидел в темноте, при минимальном дежурном освещении, и смотрел на экраны.

Системный мониторинг: зелёный.

Навигация: зелёный.

Жизнеобеспечение: зелёный.

Двигатели: зелёный с оранжевым флажком у третьего блока.

Температура в Б-4: двадцать один целых три десятых. НЕРЕЙ всё ещё корректировал.

Кастро думал об Олен. Она была права – одиннадцать месяцев, оборудование устаёт. «Лазарь» был хорошим кораблём – не новым, но надёжным, в классе «рабочая лошадь», что означало: не самый красивый, не самый быстрый, не самый комфортабельный, зато с маршевыми часами, которые делали его похожим на старого пса: слегка потёртый, медленно реагирующий на несущественное, абсолютно надёжный там, где надёжность важна. Такие корабли не ломались драматично. Они накапливали мелочи.

Трещина в теплоизоляции. Вибрация дюзового блока. Задержки ответов НЕРЕЙ. Мигание в А-2.

Мелочи.

Кастро встал, потянулся. Спина, как всегда после долгой вахты, дала о себе знать – тупая, привычная жалоба, которую он давно перестал замечать по-настоящему. Восемнадцать лет на транзитных маршрутах оставили след: не шрамы от героических приключений, а просто накопленный износ, как у «Лазаря».

Он надел термос под мышку и пошёл в каюту.

Каюта первого офицера была больше стандартной, но не намного – лишние полтора квадратных метра, которые были потрачены на встроенный рабочий стол. Кровать откидывалась от стены. Иллюминатор был – маленький, почти квадратный, в рост кулака. Кастро не любил иллюминаторы в каютах: снаружи была темнота, ты смотришь в неё – а ощущение, что темнота смотрит в тебя, не самое полезное перед сном.

Он закрыл жалюзи.

Разделся. Лёг.

Корабль гудел.

Гудение было фоном жизни на «Лазаре» – четыре рециркулятора, система вентиляции, насосы водяного контура, микровибрации двигателей, проходящие через корпус как слабый постоянный зуд. Кастро перестал его воспринимать как звук ещё через неделю после первого выхода в дальний транзит, двенадцать лет назад. Гудение стало просто частью тишины. Оно присутствовало как воздух – незаметно, пока есть, ощутимо, только если исчезает.

Он закрыл глаза.

Гудение.

Четвёртый рециркулятор гудел чуть иначе – полтона ниже. Кастро это помнил с утра. Теперь, в темноте, в тишине каюты, с закрытыми глазами, он снова слышал это несоответствие. Три тенора и один баритон. Баритон немного выбивался.

Он сказал себе: это износ. Подшипник. НЕРЕЙ знает. Норма.

Но потом услышал кое-что ещё.

Он не мог сказать, когда именно это началось – в ту минуту или давно, а он просто не замечал. Но сейчас, лёжа в темноте, слушая гудение, он различал в нём ритм.

Не равномерное гудение – почти равномерное. С едва заметными колебаниями. Чуть громче – чуть тише. Чуть громче – чуть тише. Не в такт с рециркуляторами. Не в такт с насосами. Своё.

Он открыл глаза и уставился в темноту потолка.

Ритм продолжался.

Не угрожающий. Не тревожный – если воспринимать его отдельно, ничего особенного. Просто ритм. Как будто корабль… Кастро поискал слово и не нашёл нужного.

Дышит, – подумал он. Как будто корабль дышит.

Глупость, сказал он себе. Корабль – это четыреста метров металла, полимеров, ксенона и оптоволокна. Корабль не дышит.

Он повернулся на бок и закрыл глаза.

Ритм продолжался.

Кастро заснул – или почти заснул – и уже на границе сна и бодрствования поймал мысль, которую не успел додумать до конца: что ритм немного напоминает ему – не сейчас, а что-то давнее, – ритм дыхания кого-то спящего рядом. Медленный. Живой.

Он перестал думать.

Гудение – ровное, с лёгкими колебаниями – продолжалось.

«Лазарь» летел.