Эдуард Сероусов – Порог боли (страница 2)

Козырев оторвался от экрана. Посмотрел на Кастро с выражением человека, которого оторвали от важного дела ради малозначимого.

– НЕРЕЙ говорит – в норме.

– НЕРЕЙ много чего говорит.

– Хочешь, чтобы Вейдт полез в секцию C-7?

– Хочу, чтобы он на неё посмотрел.

Козырев пожал плечами и вернулся к числам. Кастро снял с полки термос, убедился, что пуст, и пошёл на обед.

Кают-компания на «Лазаре» была рассчитана на двенадцать человек. Это значило: восемь мест за двумя сдвоенными столами, ещё четыре откидных сиденья у переборки, которые использовались только если все восемь основных были заняты. Восемь основных не были заняты никогда одновременно – экипаж ходил на смены, жил по разным расписаниям, и полный сбор случался только по особым поводам: день рождения кого-нибудь из экипажа, корабельный праздник, который Олен ввела как обязательный раз в месяц. «Психогигиена», – говорила она, и никто не спорил. Не потому что соглашались – потому что возражать Олен в малозначимых вещах было лишней тратой энергии.

Сегодня в кают-компании было четыре человека: Кастро, Олен, Бьорк и Сантос.

Олен сидела с документами. У неё был планшет и бумажный блокнот – из тех, что делают на Церере из переработанного синтетика. Она всегда делала заметки на бумаге. Говорила, что планшет можно сломать, а записанное от руки – запоминается. Кастро думал, что она просто привыкла так делать ещё в школе и не собирается менять привычки в пятьдесят два года.

Олен было пятьдесят два. Это читалось в каждом её движении – не старость, не усталость, а та особая плотность, которую набирают люди, двадцать лет принимающие решения. Короткие седеющие волосы. Лицо загорелое, хотя загар на космическом корабле браться неоткуда – это был прошлый загар, не сошедший до конца. Руки спокойные.

– Кастро, – сказала она, не поднимая взгляда от документов. – Б-4.

– Попросил Вейдта посмотреть.

– Хорошо.

Этим разговор был исчерпан. Кастро взял поднос, направился к раздаточной стойке. Меню сегодня: рисовая каша с чем-то, что значилось в системе как «протеиновый компонент А». На «Лазаре» была одна повар – Алинта Марш, австралийка с Луны, которая шла на Титан по личным причинам и за время маршрута приобрела у экипажа репутацию человека, умеющего из одинакового набора ингредиентов каждый раз сделать одинаковое блюдо с разными названиями.

Сегодня, судя по запаху, к протеиновому компоненту А добавили пряности. Запах был ничего.

– Ещё не хуже вчерашнего, – сказала Бьорк, когда Кастро сел напротив неё.

Бьорк была из тех людей, которых природа снабдила громким голосом и сниженным фильтром между мыслью и ртом. Двадцать шесть лет. Техник жизнеобеспечения – младший. Смотрела на Кастро с видом человека, ожидающего, что он возразит.

– Лучше, – сказал Кастро и попробовал.

Она была права. Примерно так же хорошо, как вчера.

– Семь месяцев одного и того же, – сказала Бьорк. – Знаешь, я на Церере три года ела одни пастообразные продукты, потому что была студенткой и денег хватало только на это. И ничего. Думала, закалилась. А сейчас смотрю на эту кашу и думаю – ещё три месяца, и я начну есть корпус корабля.

– В корпусе много хрома, – сказал Кастро. – Вреден для почек.

– Значит, ем жилое покрытие.

– Полимеры. Тоже не лучший выбор.

Бьорк уставилась в тарелку и начала есть с видом человека, мирящегося с необходимостью.

Сантос сидела с другой стороны стола и не участвовала в разговоре. Корабельный врач ела аккуратно, читая что-то на планшете. Планшет она держала так, что никто не видел экрана. Это была её обычная манера – держать дистанцию не грубостью, а отсутствием. Она была здесь и не здесь одновременно. Когда это было нужно – становилась полностью здесь, мгновенно, как выключатель. Кастро это в ней уважал.

– Козырев мне передал, – сказала Олен, не поднимая взгляда, – что вы беспокоитесь о температуре в Б-4.

– Я попросил Вейдта посмотреть. Профилактически.

– Вейдт сейчас занят третьим дюзовым блоком.

– Там микровибрация. Это не срочно.

– Тогда пусть закончит с дюзами и потом посмотрит на Б-4.

Кастро не ответил. Это означало согласие – Олен это знала.

Она наконец подняла взгляд. Посмотрела на него несколько секунд – взвешивающий взгляд, не агрессивный.

– Вас что-то конкретное беспокоит?

– Семь дней, – сказал Кастро. – Для «в процессе» это долго.

– НЕРЕЙ говорит – норма.

– Знаю.

Ещё несколько секунд. Потом Олен кивнула и вернулась к документам.

Дверь открылась. Вошёл Вейдт.

Джаспер Вейдт выглядел так, как выглядят люди, которые провели последние два часа в техническом лазе: на комбинезоне синтетической грязи не было, но был характерный вид человека, контактировавшего с узкими пространствами, – слегка взъерошенный, с красноватыми следами от тех мест, куда упирался. Двадцать девять лет. Бортинженер. Кастро иногда думал, что Вейдт в другом месте был бы академическим учёным: он думал о кораблях так, как академики думают о теоремах.

– Третий дюзовый блок, – сказал он, взяв поднос, – это не микровибрация, это— Он сделал паузу, очевидно формулируя. – Это интересно. В хорошем смысле. Я хочу ещё раз посмотреть на данные, прежде чем делать выводы, но если я прав, то НЕРЕЙ уже скомпенсировал износ и сейчас работает в чуть изменённом режиме, что объясняет вибрацию, потому что— он сел, набрал в тарелку каши, – оптимальный режим и прежний режим дают разные гармоники, и вибрация – это не проблема, это признак того, что система адаптировалась.

– Звучит хорошо, – сказал Кастро.

– Звучит сложнее, чем выглядит. Вейдт посмотрел на него. – Ты недоволен.

– Я доволен. Ещё посмотри на Б-4, когда освободишься.

– Температура?

– Ноль семь ниже нормы, семь дней.

Вейдт кивнул и начал есть, одновременно что-то листая на своём планшете. Движение было настолько автоматическим, что, вероятно, он не осознавал, что делает ни то ни другое.

Кастро доел кашу. Налил чай из общего термоса – чай был плохой, но горячий. За окном кают-компании – а там было окно, маленькое, но было – по-прежнему светилась абсолютная темнота, в которой ничего не происходило.

Три месяца до Титана.

Кастро подумал: вот так проходит жизнь. Вахта, обход, обед. Ноль целых семь градуса, которые НЕРЕЙ корректирует уже семь дней. Вибрация дюзового блока, которая оказалась адаптацией. Чай. Кают-компания на четырёх человек из двенадцати. Бьорк, рассказывающая про пастообразные продукты. Олен с бумажным блокнотом.

Нормально. Хорошо. Скучно правильным, здоровым образом.

Кастро допил чай и вернулся на мостик.

После вахты он занялся документами. Этого требовала должность – бумаги, которые не выглядели как бумаги, а были страницами экранного текста, но ощущались именно как бумаги: такие же монотонные, такие же необходимые. Технические журналы. Отчёты по расходу топлива. Протоколы обходов. Корабль производил документы с той же неостановимой равномерностью, с какой производил углекислый газ – побочный продукт присутствия людей.

Кастро работал методично. В конце второго часа он открыл пассажирский список.

Это была его привычка – периодически просматривать список спящих. Не из любопытства, а потому что считал это частью своих обязанностей. Капитан знал своих людей. Двести человек в гибернации формально не были «его людьми» – они были грузом, обязательством, юридической ответственностью «Нёбиос Транзит» – но Кастро всё равно просматривал имена.

Горнорабочие. Геологи. Инженеры-строители. Несколько семей с детьми – на Титане уже были поселения, люди ехали не только по контрактам, но и к тем, кто уже там был. Один биолог. Один адвокат. Несколько человек с профессиями, записанными обтекаемо: «специалист», «консультант», что на практике означало одно из двух – либо они работали в частной безопасности, либо корпоративная разведка не обязана сообщать всего.

Строка тридцать восьмая: Аксельссон Рин, 38 лет. Нейрокогнитивный инженер. Работодатель: «Нёбиос Технологии». Место назначения: орбитальная станция «Карфаген», Титан-2. Причина поездки: контракт.

«Нёбиос Технологии» – не транзитное подразделение. Основное. Они делали «Пороги». Кастро знал об этом не больше, чем знал любой человек, читавший новостные дайджесты: Threshold Interface Module, нейроинтерфейсный имплант для когнитивной регуляции. Использовался и у людей, и – если верить специализированной прессе, которую Кастро не читал, – в нейроморфных системах управления. Довольно дорогостоящая технология. Судя по подписанному контракту и орбитальной станции назначения, Аксельссон ехала настраивать что-то важное.

Нейрокогнитивный инженер на транзитном грузовике. Это была нормально – «Лазарь» был дешевле комфортабельных пассажирских судов, а «Нёбиос» всегда был щепетилен в вопросах операционных расходов.

Кастро закрыл список.

Ничего интересного.

Он дописал отчёт, убрал планшет и пошёл ужинать.

Ужин был лучше обеда: Алинта Марш переключила меню с завтрака-обеда на ужин, что означало другой тип протеинового компонента и что-то, претендовавшее на роль хлеба – прямоугольные плотные куски синтетической выпечки, в которых больше было инженерии, чем кулинарии, но которые хрустели, что само по себе было маленькой радостью после долгого дня.

За ужином собралось больше народу: Кастро, Козырев, Вейдт, Бьорк, Сантос и двое техников – Ларссон и молчаливый Паулу Феррейра, которого Кастро за одиннадцать месяцев выучил уже достаточно хорошо, чтобы знать: Феррейра молчит не от угрюмости, а потому что его мысли занимали всё пространство целиком и для разговора места не оставалось.