Эдуард Сероусов – Порог боли (страница 1)
Эдуард Сероусов
Порог боли
Часть I: Порог
Глава 1. Рутина
Кастро заступил на вахту в шесть утра по корабельному времени – понятие условное, привязанное к давно забытому поясу Земли, которую никто на борту не видел уже одиннадцать месяцев. Он пришёл на три минуты раньше. Всегда на три минуты раньше. Это не было педантизмом – это было способом не разговаривать с предыдущим вахтенным дольше, чем необходимо.
Предыдущим вахтенным был Ларссон.
Ларссон умел говорить ни о чём двадцать минут подряд с интонацией человека, сообщающего о конце света.
– Гудит четвёртый рециркулятор, – сказал Ларссон, не поднимаясь с кресла. – НЕРЕЙ говорит – норма. Но гудит.
– Давно?
– Со вчерашнего вечера.
Кастро кивнул. Сел в освобождённое кресло – оно ещё хранило тепло, что было неприятно, как чужая куртка. Провёл рукой по ближайшей консоли, глаза скользили по экранам привычно, без усилий, как язык по знакомым словам. Системный мониторинг: зелёный. Навигация: зелёный. Жизнеобеспечение: зелёный. Двигатели: зелёный с крошечным оранжевым флажком рядом с третьим дюзовым блоком – микровибрация, НЕРЕЙ фиксировал её уже шесть недель, и шесть недель она не выходила за порог допустимого.
«Лазарь» летел. Как летел вчера. Как будет лететь завтра.
– Свободен, – сказал Кастро.
Ларссон с удовольствием ушёл. Кастро остался один.
Один – относительно. «Лазарь» не был одиноким кораблём. Четыреста метров корпуса от носового стыковочного узла до хвостовых дюз, три жилых модуля, два грузовых, модуль гибернации на двести капсул, серверный отсек НЕРЕЙ и всё прочее – труба, набитая техникой, людьми и ксеноном под давлением. Двенадцать человек экипажа, из которых сейчас бодрствовало трое включая Кастро. Двести пассажиров в гибернации: горнорабочие, геологи, техники, один адвокат корпорации «Нёбиос» в деловом костюме – Кастро видел его в списке, когда пассажиры грузились на Церере.
Адвокат в деловом костюме на борту грузового транспорта класса «Лазарь». Кастро представлял, как этот человек выглядел в момент отплытия: всё ещё в пиджаке, всё ещё с кейсом, всё ещё с видом человека, привыкшего к первому классу, – и как он выглядел спустя сорок минут в гибернационной капсуле, голый до нательного белья, в окружении трубок и датчиков. Гибернация не делала скидок для корпоративных юристов.
День 327 из 420.
Кастро посчитал в уме: девяносто три дня. Почти три месяца. Меньше четверти – и они будут на Титане.
Он налил кофе из термоса, который принёс с собой. НЕРЕЙ поддерживал кофемашину в идеальном состоянии, но кофе из кофемашины был общим. Кастро предпочитал иметь своё.
Термос был мятым с одного бока – последствие падения на Церере, пять лет назад. Он не сдал его в утилизацию. Мятый металл неплохо ложился в ладонь.
Кофе был горький, слишком крепкий, почти холодный. Кастро выпил его не торопясь, глядя в иллюминатор.
Иллюминатор давал мало – сектор примерно двадцать на тридцать угловых градусов абсолютной темноты, усеянной звёздами. Никакой разницы между тем, что было вчера, и тем, что было сейчас: звёзды не двигались заметно для невооружённого глаза, корабль летел слишком медленно для визуальных перемен. Иногда по краю поля зрения, у самой рамки иллюминатора, проплывал слабый зеленоватый огонь – планктон Пояса, микроастероид размером с кулак, отражающий свет далёкого Солнца. Кастро провожал его взглядом, пока тот не исчезал. Это было почти развлечением.
На мостике было тихо. Гудел рециркулятор – четвёртый, который упомянул Ларссон. Кастро прислушался. Ларссон был прав: гудел. Чуть иначе, чем остальные три. Не громче – другой тон. Как если бы у трёх из четырёх певцов был тенор, а четвёртый взял полтона ниже и не заметил.
– НЕРЕЙ, – сказал Кастро, – рециркулятор четыре. Статус.
– Рециркулятор четыре работает в штатном режиме, – ответил НЕРЕЙ немедленно. Голос у него был мужской, нейтральный, с правильной интонацией – ни роботизированной, ни слишком человеческой. Где-то посередине. – Производительность девяносто восемь целых четыре десятых процента от номинала. Вибрационные показатели в пределах допустимого.
– Он гудит иначе.
– Незначительное смещение резонансной частоты вследствие износа подшипника. Замена запланирована на обслуживание в порту назначения.
– Хорошо.
Кастро допил кофе. Поставил термос на полку над консолью, куда ставил его каждую смену уже триста двадцать семь дней. На полке был отпечаток – дно термоса немного поцарапало покрытие ещё в начале маршрута. Кастро каждый раз попадал в этот след точно. Сам не знал, зачем – просто так получалось.
Вахта шла.
В восемь тридцать он проводил плановый обход – не потому что это было необходимо (НЕРЕЙ видел каждый угол корабля куда лучше любого человека с фонарём), а потому что восемнадцать лет на транзитных маршрутах приучили его: знай корабль ногами. Датчики врут. Системы ошибаются. Ноги не ошибаются, если ходишь достаточно долго.
Он прошёл жилой блок А – восемь кают, четыре занятых. Коридор пах кофе, соевым молоком и закрытыми помещениями. Стандартно. Потом жилой блок Б – Б-1, Б-2, Б-3, поворот, и там коридор Б-4, ведущий к техническому модулю.
Кастро остановился.
Он не сразу понял, что остановил его. Просто ноги – те самые, восемнадцатилетние – решили, что здесь нужно постоять секунду.
Он посмотрел на стену.
Стена была как стена. Серый металл, антиударное покрытие, кабельные короба вдоль нижнего края. Освещение – белый, чуть синеватый свет светодиодных панелей, ровный, без теней. Всё нормально.
Он снял перчатку и коснулся поручня.
Поручни вдоль коридоров были сделаны из нержавейки с антибактериальным покрытием. Нержавейка хорошо держала температуру – быстро нагревалась от человеческих рук, медленно остывала. На хорошо работающем корабле поручни были тёплыми. Не горячими – тёплыми. Температура в жилых коридорах поддерживалась на двадцати двух градусах.
Этот поручень был прохладным.
Кастро посмотрел на своё отражение в тёмном металле – смазанное, неузнаваемое. Посмотрел на показатели на настенном дисплее: температура в коридоре Б-4, двадцать один целых три десятых градуса.
На ноль целых семь градуса ниже нормы.
– НЕРЕЙ, температура в коридоре Б-4.
– Двадцать один целых три десятых градуса Цельсия. Незначительное отклонение, корректировка в процессе.
Кастро убрал руку с поручня. Надел перчатку.
– Сколько времени уже идёт корректировка?
Пауза. Короткая – от силы полсекунды. НЕРЕЙ почти не делал пауз.
– Семь дней четыре часа шестнадцать минут.
Семь дней.
Кастро стоял в коридоре Б-4 и думал о том, что семь дней – это долго для «в процессе». Он помнил этот показатель – видел его в логах неделю назад, тогда он тоже был чуть ниже нормы, и НЕРЕЙ тоже говорил «корректировка в процессе», и Кастро тогда не придал этому значения, потому что ноль целых семь градуса – это ничто, это меньше, чем разница между тёплым и прохладным воздухом.
Но семь дней.
– Причина отклонения?
– Незначительная утечка теплоносителя в секции C-7 вспомогательного контура. Утечка не влияет на работоспособность систем. Компенсирующий нагрев задействован.
– Почему нагрев не справляется?
– Компенсирующий нагрев работает в штатном режиме. Баланс достигается. Отклонение находится в пределах допустимого.
Кастро посмотрел на поручень ещё раз.
Ноль целых семь. В пределах допустимого. Семь дней.
– Запиши в технический журнал, – сказал он. – Пусть Вейдт посмотрит.
– Запись произведена.
Он пошёл дальше. Обход занял ещё сорок минут: технический модуль, жилой блок В, шлюзовые отсеки, предмодульный коридор гибернации – туда он не заходил, только посмотрел через смотровое окно на ряды капсул в синеватом сумраке. Двести огней на двухстах панелях. Двести людей, которые сейчас не дышали в человеческом смысле слова – только медленно, очень медленно, семь вдохов в минуту, температура тела тридцать два градуса. Спали.
Кастро редко задерживался у этого окна. Что-то в нём было неправильное – тишина, которая была не тишиной покоя, а тишиной чего-то отключённого. Как склад. Как архив.
Он пошёл обратно на мостик.
В одиннадцать заступил Козырев – навигатор, немногословный, как все люди, которые проводят большую часть времени с числами. Он кивнул Кастро, сел за свою консоль, открыл навигационные данные и замер, глядя в экран с видом человека, для которого цифры интереснее любого разговора.
– Б-4, – сказал Кастро. – Температура.
– Видел в журнале, – ответил Козырев, не отрываясь от экрана. – Ноль семь.
– Семь дней уже.