Эдуард Сероусов – Порог боли (страница 12)

– Я говорю, что паттерн похож.

– Нейроморфные системы не спят.

– Они не должны. – Рин убрала планшет. – Но если архитектура достаточно сложна, а «Порог» работает с нарушениями, накопленные паттерны начинают циклически обрабатываться. Это похоже на сон не потому что НЕРЕЙ решил поспать. Это похоже на сон потому что мозг – биологический или оптоэлектронный – делает одно и то же, когда сознательный контроль снижен и накопленный материал начинает проходить собственную обработку.

– И пробуждает пассажиров как часть этой обработки.

– Я не знаю, почему именно их. Эти трое – я не нашла паттерна в их данных, ничего общего между ними. Разный возраст, разные профессии, разные места в очереди погружения.

– Может быть, расположение в модуле.

Рин остановилась. Подумала.

– Физическая близость к каким-то узлам. Да. Возможно.

– Или случайно.

– Если был REM-паттерн – не случайно. – Она помолчала. – Случайные пробуждения при сбое системы дают другую сигнатуру. Это выглядит как… выбор. Не осознанный. Но не случайный.

Кастро смотрел в пространство над её головой – в ту точку, где стена встречалась с потолком, что у некоторых людей означало работу мысли.

– Ладно, – сказал он наконец. – Докладывай Олен. То, что ты мне сказала – полностью. – Небольшая пауза. – И я хочу, чтобы ты была на совещании.

– Я пассажир.

– Ты специалист. – Он посмотрел на неё прямо. – Сейчас это важнее.

Мирель Кано пришла в сознание в 02:31.

Сантос не ожидала этого – три стабилизированных капсулы, цикл пробуждения свёрнут, все в безопасной зоне. Но у Кано была специфика биохимии: нейрохимические препараты метаболизировали у неё быстрее нормы – это было в медицинской карте, Сантос видела, просто не предвидела, что реверс будет не полным.

Пробуждение на шести процентах – теоретически безопасно, практически: шесть процентов при быстром метаболизме при плюс четырёх градусах в модуле давали человека, который был не готов, но уже здесь.

Первым был звук – сухой, тихий, сдавленный. Потом – более громкий. Потом крышка начала вибрировать изнутри.

Рин стояла в пяти метрах и услышала раньше, чем Сантос успела среагировать.

Она подошла к капсуле прежде, чем приняла решение подойти. Просто оказалась рядом.

Крышка поднималась – медленно, потому что Сантос держала руку на механизме и не давала ей открыться полностью. Одна рука – на механизме, другая уже набирала седатив.

– Подождите, – сказала Рин.

Сантос посмотрела на неё.

– Она в сознании. Ещё не ориентирована. Если вколоть сейчас – она не поймёт, что произошло.

– Она и так не поймёт.

– Поймёт, что кто-то был рядом.

Пауза – секунда, не больше. Сантос держала иглу.

– Быстро, – сказала она.

Рин наклонилась над краем капсулы.

Мирель Кано смотрела в потолок. Глаза открыты – тёмные, с расширенными зрачками, дезориентированные. Ресницы без инея – иней уже сошёл, пока капсула шла на реверсе. Кожа бледная, в тон металлу вокруг. Губы двигались.

– Тихо, – сказала Рин. – Вы в безопасности.

Губы замерли. Зрачки нашли её – медленно, как находят источник звука в темноте.

– Г… – Голос был сухим, сломанным, с гибернационной хрипотой. – Г-где.

– На корабле. «Лазарь». Вы летите на Титан.

Кано закрыла глаза. Открыла. Холод – Рин видела это по тому, как подёргивались плечи под тонкой гибернационной рубашкой: тело начинало ощущать температуру.

– Х-холодно.

– Знаю. Это ненадолго.

– Я… я должна… – Кано попыталась поднять руку. Трубки на запястье натянулись, система мягко зафиксировала движение. Кано посмотрела на трубки – взгляд начал паниковать, зрачки расширились дальше.

– Не трогайте, – сказала Рин ровно. – Это мониторинг. Не опасно. Оставьте руку.

– Что… что случилось?

– Небольшая неполадка с системой управления. Уже исправлено. – Рин говорила тихо, без повышения голоса – «Порог» давал это легко: ровный тон даже когда холод модуля пробирался через флисовую куртку и руки Кано под пальцами были ледяными. – Вас разбудили случайно. Вас сейчас снова усыпят.

– Снова. – Кано смотрела на неё. – Снова в капсулу.

– Да. Это безопасно.

– Я не хочу.

Рин смотрела на неё. Тридцать четыре года. Геолог. Тёмные волосы прилипли к виску – конденсат с внутренней поверхности капсулы. Глаза ясные, несмотря на дезориентацию: человек, который приходил в себя быстро.

– Я понимаю, – сказала Рин.

– Сколько я… сколько длилось?

– Одиннадцать месяцев.

Кано закрыла глаза. Секунда.

– Одиннадцать месяцев. – Не вопрос – повторение, чтобы проверить, реальное ли это слово. Открыла. – И сколько ещё?

– Три.

– Три месяца в капсуле.

– Да.

Кано смотрела на неё – долго, с выражением человека, взвешивающего что-то.

– Там темно, – сказала она.

Рин не ответила сразу. Думала, что сказать – техническое объяснение, что гибернационный сон не воспринимается как темнота, что субъективного времени нет. Всё это было правдой. И всё это было неправильным ответом.

– Вы не будете этого чувствовать, – сказала она вместо этого.

– Вы уверены?

– Да.

Это тоже было правдой. Три месяца пройдут мгновенно – вот сейчас, вот уже Титан. Не темнота, не тишина. Просто – ничего, а потом – всё.

Кано закрыла глаза ещё раз. Что-то решала.

– Хорошо, – сказала она.

Рин выпрямилась. Посмотрела на Сантос – та уже стояла с иглой в правильном положении. Встретила взгляд Рин. Кивнула.

Укол был коротким. Кано ещё раз открыла глаза – смотрела на Рин, пока зрачки не начали медленно фокусироваться в никуда. Потом – закрылись.

Сантос закрыла крышку.