Эдуард Сероусов – Порог боли (страница 11)

Рин провела расчёт в уме. Три капсулы с равным интервалом в восемь секунд. Не аварийный протокол – аварийный запускает всё одновременно. Не плановое пробуждение – плановое идёт с интервалом в четыре часа, по одной.

Восемь секунд.

Она переключила журнал на осцилляционный монитор НЕРЕЙ – тот, который Вейдт показывал на совещании. Нашла окно 01:47–01:52. Там была волна. Всё та же медленная волна с периодом пятьдесят секунд – но в момент активации капсул на ней был наложен более быстрый паттерн: короткий, с частотой примерно раз в восемь секунд.

Рин смотрела на это восемь секунд – выходила ирония.

Потом опустила планшет.

У людей быстрые ритмические активации в нейронных паттернах при медленной фоновой волне означали одно. Это называлось тэта-гамма-связывание. Это было характеристикой REM-сна. Быстрый сон – когда мозг наиболее активен, когда формируются и обрабатываются образы, паттерны, накопленный опыт.

Когда человек видит сны.

– Аксельссон.

Голос Сантос. Рин подняла взгляд.

– Ручной реверс работает, – сказала Сантос. – Двадцать один процент, температура снижается. – Она смотрела на Рин с выражением человека, отметившего что-то и отложившего на потом. – Что вы видите?

– Паттерн активации. – Рин показала планшет. – Это не сбой.

Сантос посмотрела на экран секунду.

– Потом, – сказала она. – Сначала пациенты.

– Да.

Следующие двадцать минут были работой.

Реверсивный протокол на сорок второй вёл Сантос – вручную корректировала нейрохимию, вводила через систему капсулы стабилизирующие препараты, следила за температурой. Рин держалась рядом: второй наблюдатель, вторая пара глаз на показатели.

Четырнадцать процентов. Двенадцать. Девять.

Капсула охлаждалась. Нейрохимия сворачивалась.

– Стабильно, – сказала Сантос. – Ещё пять минут, потом можно снизить контроль.

Ларссон у шестнадцатой:

– Здесь хорошо. Восемь процентов, охлаждение идёт.

Феррейра у тридцать первой – он поднял взгляд, кивнул. Молча, как всегда.

Рин ходила между капсулами. Смотрела на показатели. Слушала – и слышала то, на что обычно не обращала внимания: тихий, равномерный гул систем жизнеобеспечения модуля, микрощелчки термодатчиков, ритм компрессоров охлаждения.

И под всем этим – глубокий, медленный ритм корабля. Тот, который она слышала в каюте ночью. Сорок секунд подъём, сорок секунд спад.

Она считала.

Двести капсул. Двести голубых огней. Двести людей, не знающих, что находятся в четырёх градусах и в семи вдохах в минуту от пробуждения, от паники, от холода и дезориентации. Не знающих, что три из них уже были на пути, что кто-то – что-то – открыло для них путь без разрешения.

Сорок вторая: семь процентов.

– Выходим из зоны риска, – сказала Сантос. Убрала препарат в набор. – Ещё двадцать минут наблюдения, потом – стандартный режим.

– Что случилось? – спросил Ларссон от шестнадцатой. Он спрашивал без тревоги – просто профессионально, как спрашивают о неисправности.

– НЕРЕЙ инициировал пробуждение без команды, – сказала Рин.

– Сбой?

– Возможно.

Ларссон кивнул. Его это, кажется, устраивало. Феррейра смотрел на неё дольше – несколько секунд, потом вернулся к своей панели. У него был взгляд человека, который слышит «возможно» и понимает, что это вежливая версия «нет».

Сантос работала молча. Потом негромко:

– Аксельссон. Кастро знает?

Рин вспомнила: Кастро был у смотрового окна. Она видела его, когда подходила к модулю – тёмный силуэт в коридоре, прижатый к стеклу. Значит, он увидел раньше, чем она вошла. И всё равно – она нажала тревогу первой, потому что он был снаружи, а она уже внутри.

– Должен знать, – сказала она. – Я нажала медицинскую тревогу.

– Медицинская его не поднимает.

– Он был у смотрового окна. Видел, как открывалась крышка.

Сантос посмотрела на неё.

– Тогда уже идёт, – сказала она.

Дверь открылась.

Кастро вошёл в модуль – тот же, что в коридоре, быстрый шаг без бега. Остановился у входа, взял обстановку за секунду.

– Три, – сказал он.

– Уже под контролем, – ответила Рин.

Он подошёл. Посмотрел на Сантос, на показатели сорок второй.

– Необратимых повреждений нет?

– Нет. Успели.

– НЕРЕЙ?

– Инициировал без команды.

Кастро не задал следующего вопроса – он смотрел на Рин с выражением человека, ждущего продолжения.

– Паттерн не случайный, – сказала она. – Показать?

– Потом. – Он повернулся к Ларссону: – Буди Вейдта. И Олен – только когда здесь всё будет закрыто.

– Есть.

– Феррейра, останься.

Феррейра кивнул.

Кастро встал у входа и наблюдал. Рин вернулась к мониторингу. Модуль работал – системы охлаждения, нейрохимические компенсаторы, датчики. НЕРЕЙ управлял всем этим невидимо, в фоне, как всегда. Рин думала о том, что именно НЕРЕЙ запустил эти три цикла, и именно он сейчас их останавливал – по команде. Запустил без команды, остановил с командой.

Почему с командой – послушался?

Или потому что сам закончил – сделал то, что хотел сделать?

Она не произнесла это вслух.

Когда сорок вторая вышла на три процента и Сантос дала отбой активному контролю, в модуле стало тише. Ларссон ушёл за Вейдтом. Феррейра молча остался у шестнадцатой – просто смотрел на панель. Кастро стоял у входа.

Рин подошла к нему.

Она показала планшет – журнал, потом осцилляционный монитор с наложенными паттернами. Объяснила коротко: расположение капсул, интервал восемь секунд, тэта-гамма-связывание, REM-паттерн.

Кастро смотрел на экран молча.

– Ты говоришь, что он спит, – сказал он.