Эдуард Сероусов – Плёнка (страница 12)

– И ты лёг.

– Лёг. – Пауза. – Потому что альтернатива – быть камерой. Ходить, смотреть, транслировать – и знать, что каждая секунда твоего зрения работает на тех, кому ты – инструмент. Пол неровный, но хотя бы мой.

Тишина. Бетон. Запах пота и металла. Где-то в глубине бункера – гул вентиляции, низкий, монотонный, как дыхание спящего зверя.

– Ещё раз, – сказал Коджо. – Коридор. С начала.

Рамеш оттолкнулся от стены. Положил правую руку на бетон. Левую ногу – вперёд, скользящую, как антенну. И пошёл.

Надию он нашёл в медицинском отсеке – каморке три на четыре метра, с хирургическим столом, портативным ультразвуковым аппаратом и стеллажом, заставленным препаратами. Она сидела на табурете, спиной к двери, и что-то писала – от руки, в бумажном блокноте, мелким почерком, который Рамеш видел краем глаза и не мог прочесть. Повязку ему сняли в аналитической комнате – третий час экранного времени. Он имел право смотреть. Он старался не смотреть на то, что не нужно.

– Надия, – сказал он от двери. – У вас есть минута?

Она обернулась. Лицо в красном свете – строгое, усталое, с тенями в глазницах. Левый глаз – тот, что потерял тридцать процентов – чуть не дотягивал, когда она переводила взгляд: микросекундная задержка, едва заметная, но Рамеш видел. Он видел вещи. Это было его проклятие.

– Садитесь, – сказала Надия. – И перестаньте сканировать мой глаз. Я знаю, что вы это делаете. Вы нейровизуалист, вы не можете не замечать. Но мне не нужен диагноз.

Рамеш сел. Почувствовал, как кровь приливает к щекам – стыд, детский, быстрый. Она была права. Он автоматически считывал неврологический статус каждого человека в команде, как автоматически считывал снимки МРТ: паттерн, аномалия, паттерн, аномалия. У Яо – тик: поражение лицевого нерва, вероятно, на уровне ядра в мосту. У Мики – анизокория: поражение симпатической или парасимпатической иннервации зрачка. У Коджо – тремор: мозжечковый или экстрапирамидный, нужно дифференцировать. У Линь – что-то, что она прячет, и Рамеш пока не определил что. Он замечал – и ненавидел себя за то, что замечал, потому что каждый раз, когда он замечал, он транслировал.

– Я хочу спросить о «Свистке», – сказал Рамеш.

Надия положила ручку. Закрыла блокнот. Повернулась к нему полностью – движение точное, экономное, как у человека, который привык работать в ограниченном пространстве.

– Для кого?

– Для меня.

Пауза. Надия не удивилась – или не показала этого.

– Вы хотите «очиститься», – сказала она. Не вопрос.

– Я хочу перестать быть камерой. Каждую секунду, когда мои глаза открыты, я – канал утечки. Вы все это знаете. Линь это знает. Она держит меня на четырёх часах экранного времени и двадцати часах повязки, и всё равно каждый раз, когда я открываю глаза, она хочет надеть мне мешок на голову. Я это вижу. – Он осёкся. – Я вижу слишком много. Вот в чём проблема.

Надия сложила руки на коленях. Длинные пальцы хирурга – ровные, сухие, без тремора. Она была единственной в команде, чьи руки не дрожали. Ирония, подумал Рамеш: нейрохирург, чья профессиональная ценность – в руках, сохранила их. Потеряла – глаз.

– Рамеш, – сказала она. – Я объясню один раз. Внимательно. – Голос – клинический, ровный, с тем лёгким акцентом, который проступал, когда она говорила медленно и тщательно: не британский, не иранский, а что-то третье, созданное на стыке. – «Свисток» разрушает Плёнку импульсом фокусированного ультразвука. Без МРТ-навигации. Без визуализации. Вслепую. Импульс направлен на область основания черепа – там, где плотность Плёнки максимальна. Побочный ущерб – ткань вокруг нервов: зрительного, слухового, вестибулярного. Ствол мозга – в зоне поражения.

– Тридцать процентов летальность. Я знаю.

– Тридцать процентов – это округление. Фактически – двадцать восемь целых три десятых, по нашим данным. Девятнадцать процедур. Пять смертей. – Она произнесла «пять смертей» так, как произносят «пять миллилитров»: единица измерения, не трагедия. – Но это не главное. Главное – побочные эффекты у выживших.

Она встала, открыла стеллаж, достала папку – бумажную, как всё здесь. Развернула на столе. Фотографии – мозговые срезы, посмертные, окрашенные гематоксилином и эозином, розовые и фиолетовые, похожие на абстрактные картины, если не знать, что каждое фиолетовое пятно – мёртвые нейроны.

– Зрительный нерв, – Надия указала. – После «Свистка» – демиелинизация на протяжении двух-трёх сантиметров. Потеря остроты зрения – от двадцати до шестидесяти процентов. Необратимая. Слуховой нерв – аналогично. Потеря слуха – от тридцати до восьмидесяти процентов. Вестибулярный – нарушение равновесия, хроническое головокружение. Ствол мозга – микрокровоизлияния. Последствия – непредсказуемы: от ничего до паралича.

– Я понимаю риски.

– Нет, – сказала Надия. – Не понимаете. Потому что для вас риск – числа. А для меня – руки, которыми я это делаю. И вот что я хочу, чтобы вы поняли, Рамеш. – Она наклонилась к нему. Близко. Он чувствовал запах антисептика от её халата. – Если я применю «Свисток» к вам и вы выживете – вы потеряете от двадцати до шестидесяти процентов зрения. Вы – нейровизуалист. Ваша способность анализировать – основана на способности видеть. Вы нашли Плёнку, потому что увидели текстуру, которую алгоритм пропустил. Если я заберу вам зрение – вы перестанете быть тем, кто нужен этой миссии. Вы перестанете транслировать – да. Но вы перестанете быть полезным. А миссия требует, чтобы вы смотрели на ретранслятор и идентифицировали его структуру. Визуально. Глазами, которые видят.

Тишина. Рамеш смотрел на фотографии – демиелинизированные нервы, мёртвые нейроны, цветные пятна на белом фоне. Он знал, что видит. Он знал, что это значит. И он знал, что Надия права.

– Это ловушка, – сказал он тихо.

– Да, – сказала Надия. – Это ловушка. Вы нужны нам зрячим – и именно поэтому вы опасны зрячим. Вы не можете работать, не транслируя. И вы не можете не работать, не обрекая миссию. Третьего варианта нет. Я не могу его создать. Никто не может.

Рамеш закрыл глаза. Темнота. Фосфены. Запах антисептика.

– Вероятность, – сказал он, не открывая глаз. – Какова вероятность, что я сохраню достаточное зрение для анализа, если пройду «Свисток»?

– Неизвестна. Нет прецедентов. Все, кого мы «очищали», были военными – их когнитивный профиль другой. Вы – первый учёный с нейровизуальной специализацией. Я не могу предсказать, как «Свисток» повлияет на вашу способность видеть паттерны. Может быть – никак: вы потеряете периферию, но сохраните центральное зрение. Может быть – критично: демиелинизация затронет именно те волокна, которые отвечают за высокое разрешение, и ваша суперспособность – видеть то, что другие не видят – исчезнет. Я не знаю. Данные отсутствуют.

– «Данные отсутствуют», – повторил Рамеш. Его собственная фраза, его рефлекс, произнесённый чужим голосом. Он почти улыбнулся. Почти. – Значит, я остаюсь камерой.

– Вы остаётесь инструментом, – сказала Надия. Мягче, чем он ожидал. – Как и все мы. Просто ваш инструмент – глаза. А наш – их отсутствие.

Рамеш открыл глаза. Посмотрел на Надию. Она смотрела на него – одним хорошим глазом и одним, который чуть отставал, – и в её взгляде не было жалости. Была – точность. Та же точность, с которой она произносила «двадцать восемь целых три десятых процента» и которая была не холодностью, а честностью. Числа не жалеют. Но числа – не врут.

– Спасибо, – сказал Рамеш.

– Не за что, – сказала Надия и вернулась к блокноту.

Вечер – если можно называть вечером время в бункере, где нет окон, нет смены света, нет ничего, кроме расписания, написанного Линь от руки на листе бумаги, прикреплённом к стене кухни канцелярской кнопкой. Расписание: 06:00 – подъём. 06:30 – проверка «чистоты» (детектор Яо, каждый боец по очереди, антенна к виску, тридцать секунд тишины, два коротких вибро – чисто). 07:00 – завтрак (сухпаёк, вода, таблетки – у каждого свой набор: антиконвульсанты, витамины, бета-блокаторы). 08:00–12:00 – работа. 12:00–13:00 – обед и отдых. 13:00–17:00 – работа. 17:00–18:00 – тренировка. 18:00–19:00 – ужин. 19:00–22:00 – свободное время, которое никто не использовал как свободное. 22:00 – отбой.

Рамеш лежал на койке – армейской, складной, с матрасом, который пах чужим потом и хлоркой. Повязка на глазах. Темнота. Рядом – стена, бетонная, шершавая; он знал это, потому что утром, когда проснулся, первым делом провёл по ней рукой – рефлекс, приобретённый за два дня, как собака приобретает привычку обнюхивать новое место. Стена стала ориентиром. Стена означала: я здесь, я знаю, где я.

Бункер ночью был другим. Днём – шум: шаги, голоса, жужжание паяльника Яо, щелчки детектора, скрип стульев. Ночью – тишина, но не пустая: вентиляция гудела на полтона ниже, как будто здание переходило на ночное дыхание; трубы в стенах потрескивали, остывая; кто-то – Мика? Линь? – ходил по коридору, тихо, в носках, короткими маршрутами, как часовой, который не может заснуть. Или не должен.

Рамеш не спал. Четвёртый час – 02:00 по расписанию на стене, которое он не видел и видеть не мог, – но внутренние часы подсказывали: поздно, тело хочет спать, мозг не даёт. Мозг прокручивал экспоненциальную кривую – ту, что он показал Линь. Плёнка обучается. Алгоритм сжатия улучшается. Фаза два – не скачок, а плавный подъём, и подъём ускоряется. Когда мощность трансляции достигнет порога – Плёнка перейдёт от считывания к управлению. От пассивного наблюдения – к Поводку. И тогда – тогда восемь миллиардов пар ног начнут идти туда, куда скажет паразит, которому сорок тысяч лет и которому безразлично, что они чувствуют.