Эдуард Сероусов – Плёнка (страница 11)

Он замолчал. Или Плёнка обучается сама.

Рамеш открыл второй набор данных – другой носитель, другой город, тот же период. Наложил графики. Кривые совпали. Тот же паттерн улучшения, та же экспонента, тот же временной сдвиг. Две разные Плёнки в двух разных головах, разделённых тысячами километров, обучались синхронно. Как если бы они были подключены к одной школе, получали одни и те же уроки, сдавали одни и те же экзамены.

Ретранслятор. Узел. Он не просто принимает данные – он рассылает обновления. Плёнка – не статичный инструмент; она – обучаемая система, и Узел – её учитель.

И тогда – фаза два не случайность. Не побочный эффект. Не сбой.

Фаза два – следующий урок.

Рамеш откинулся. Стул скрипнул – металлические ножки по бетонному полу, звук, от которого сводило зубы. Он закрыл глаза. Темнота. Фосфены. Запах бетона и машинного масла.

Если Плёнка обучается экспоненциально – три недели до массового перехода в фазу два были оценкой, основанной на линейной экстраполяции. Линейная экстраполяция экспоненциального процесса всегда оптимистична. Всегда. Это первое, чему учат на курсе эпидемиологии: если вы думаете, что у вас есть время, – у вас его нет.

Он открыл глаза. Нашёл на столе тактильный передатчик – браслет с вибромотором, который ему выдали вчера. Нажал кнопку вызова: три коротких. Код: «Нужен командир».

Четырнадцать секунд. Шаги за дверью – быстрые, лёгкие, почти неслышные. Линь вошла. Красный свет лёг на её лицо – и Рамеш заметил то, чего не видел раньше: тёмные круги под глазами, глубокие, как синяки. Она не спала. Может быть – сутки. Может быть – дольше.

– Данные, – сказал Рамеш. – У меня проблема. У всех у нас проблема, но вы должны это услышать сейчас.

Линь села. Не за стол – на ящик у стены, прямая спина, руки на коленях. Ждала.

Рамеш развернул к ней монитор – на секунду забыв, что Линь «чистая» и ей можно смотреть, и одновременно вспомнив, что он не «чистый» и его глаза транслируют монитор прямо сейчас. Двойной стандарт. Шизофрения рабочего процесса.

– Плёнка обучается, – сказал он. – Не метафорически – буквально. Алгоритм сжатия данных улучшается с каждым циклом трансляции. Экспоненциально. Вот, – он ткнул пальцем в кривую на экране, – январь, февраль, март – плоская полка. Июнь – начало подъёма. Август – крутой рост. Если экстраполировать…

– Сколько, – сказала Линь.

– Ваша оценка – восемнадцать-двадцать один день до массового перехода. Если процесс экспоненциальный, а не линейный, – это может быть двенадцать-пятнадцать дней. Может быть – десять. Я не могу дать точное число, потому что у меня недостаточно точек данных для подгонки кривой, но направление – однозначное. Три недели – оптимистичная оценка. Скорее всего, у нас меньше.

Линь смотрела на экран. Потом – на Рамеша. Её лицо не изменилось. Линь не из тех, чьё лицо меняется; она из тех, чей голос становится тише.

– Надия, – сказала она. Тихо.

– Что?

– Надия должна это видеть. Она строила модель перехода. Ей нужны ваши данные. – Пауза. – Рамеш. Хорошая работа.

Она встала и вышла. Дверь закрылась. Рамеш сидел перед экраном, на котором экспоненциальная кривая уходила вверх, как самолёт на взлёте – сначала медленно, потом быстрее, потом – отвесно.

Он подумал: если Плёнка обучается – значит, она не просто инструмент. Инструменты не обучаются. Обучаются системы, которым кто-то или что-то дал способность обучаться. И если Плёнка обучалась сорок тысяч лет – чему она научилась за это время? И чему – не научилась ещё, но научится завтра?

Он закрыл файл. Закрыл глаза. Темнота. Антисептик и бетон.

Два часа из четырёх потрачены. Осталось два.

Тренировку он запомнил телом, не памятью.

Коджо вывел его из аналитической комнаты в коридор бункера – длинный, прямой, бетонный, с трубами под потолком и аварийными лампами, которые были выключены. Полная темнота. Рамеш шёл с повязкой на глазах – не потому что не мог закрыть глаза сам, а потому что «закрытые глаза – это дисциплина, а повязка – это протокол», как объяснил Коджо. Дисциплину можно нарушить. Протокол – труднее.

– Стена, – сказал Коджо. – Правой рукой. Найди.

Рамеш вытянул руку. Пальцы нашли бетон – шершавый, холодный, с мелкими выбоинами, похожими на оспины. Поверхность, которую он никогда бы не заметил глазами – ровная серая стена, – оказалась ландшафтом: бугры, впадины, швы, ржавый след от арматуры, тонкий, как вена.

– Иди вдоль стены. Рука – на стене. Не отрывай. Стена – твой глаз.

Рамеш пошёл. Медленно. Пальцы скользили по бетону, считывая: шов – вертикальный, значит стык плит; выбоина – глубокая, с острыми краями; труба – горизонтальная, на уровне плеча, тёплая, отопление или водоснабжение.

– Быстрее, – сказал Коджо. Голос – откуда-то справа и сзади. – На улице ты не можешь идти как старик в музее. Шаг – нормальный. Рука – скользит, не цепляется. Если пальцы цепляются – ты остановишься. Если остановишься – ты мишень.

Рамеш ускорился. Левая нога запнулась обо что-то – ящик, контейнер, что-то жёсткое и угловатое – и он полетел вперёд, теряя равновесие. Правая рука оторвалась от стены. Темнота стала абсолютной – без стены он потерял единственную опору, единственное «зрение», и мозг отреагировал мгновенно: паника, адреналин, руки вперёд, защитный рефлекс. Он упал на колени. Боль – резкая, тупая, в обеих коленных чашечках. Бетон.

– Встал, – сказал Коджо. Ни сочувствия, ни насмешки. Констатация.

Рамеш встал. Колени ныли. Нашёл стену. Положил руку. Шершавый бетон под пальцами – как привет от друга, которого не ожидал встретить.

– Ещё раз. Весь коридор. Там – четыре препятствия. Я поставил их, пока ты работал. На улице их ставит город. Бордюры, мусорные баки, припаркованные машины, люди. Ты должен чувствовать их до того, как врежешься.

– Как?

– Ногами. – Коджо помолчал. – Не наступаешь, а щупаешь. Передняя нога – лёгкая, скользит по полу, как антенна. Задняя – опорная. Если передняя встречает препятствие – ты ещё стоишь на задней. Можешь отступить. Можешь обойти. Шаг – короче, чем привык. Вдвое.

Рамеш попробовал. Передняя нога – скользит, задняя – стоит. Медленно, неуклюже, как ребёнок, который учится ходить. Второй раз – быстрее. Третий – ещё. На четвёртом – передняя нога нашла ящик раньше, чем колено. Рамеш остановился. Обошёл. Пальцы на стене подсказали: слева – расширение коридора, ниша, дверной проём.

– Лучше, – сказал Коджо. Потом: – Нет. Не лучше. Медленно. Ты идёшь три минуты по коридору, который я прохожу за тридцать секунд. На улице три минуты – это смерть. Но для первого раза – ты жив. Это уже хорошо.

Рамеш остановился. Прислонился к стене – спиной, чувствуя холод бетона через свитер. Дышал. Пот – на лбу, на ладонях, в подмышках; пот стресса, не физической нагрузки, кислый, тревожный. Темнота вокруг – плотная, без малейшего просвета, абсолютная. Он осознал: вот так живут «очищенные». Не вот так буквально – у них есть остаточное зрение, двадцать, сорок, шестьдесят процентов, – но ощущение мира через кожу, через подошвы, через кончики пальцев – это их норма. Их рабочая реальность. Каждый день.

– Коджо, – сказал Рамеш.

– Да.

– Как давно ты… после FUS?

Пауза. Рамеш услышал, как Коджо переступает с ноги на ногу – тихо, но не бесшумно. Ботинки на бетоне.

– Одиннадцать месяцев, – сказал Коджо. – Руки тряслись с первого дня. Зрение ушло за неделю – сначала периферия, потом центр. Сейчас вижу… как через мокрое стекло. Контуры. Свет. Движение. Лицо – нет. Буквы – нет.

– И ты… – Рамеш замолчал. Не знал, как спросить то, что хотел спросить.

– Привык? – Коджо угадал. Голос – спокойный, без обиды. – Нет. Не привыкаешь. Учишься. Разница. Привыкнуть – это когда перестаёт болеть. Учиться – это когда начинаешь работать, хотя болит.

Рамеш кивнул – потом понял, что Коджо не видит кивка.

– Понял, – сказал он вслух.

– Руки, – сказал Коджо. В темноте – шорох ткани, движение. – Дай.

Рамеш протянул руки. Коджо взял их – его пальцы дрожали, ровно, как маленький мотор, и рябь передалась ладоням Рамеша, вошла в кожу, стала общей. Коджо развернул ладони Рамеша вверх.

– Вот, – сказал он. – Вот это – тактильная метка.

Он вложил в ладонь Рамеша что-то маленькое: полоска изоленты, сложенная вдвое, с зарубками – две поперечных и одна продольная. Рамеш ощупал: зарубки – ровные, одинаковой глубины, вырезанные ножом.

– Две поперечных, одна продольная – «дверь слева», – сказал Коджо. – Одна поперечная – «поворот». Три – «лестница». Крест – «опасность, не входить». Они наклеены на стены – на уровне бедра, потому что руки могут быть заняты. Находишь бедром. Снимаешь – читаешь пальцами. Каждый коридор этого бункера размечен. Каждая комната, каждый выход. Мы живём на ощупь, и ощупь должна быть грамотной.

Рамеш провёл пальцем по зарубкам. Две поперечных, одна продольная. Тактильный алфавит. Система, созданная людьми, которые добровольно ослепили себя, чтобы не быть камерами.

– Сколько вас погибло, – спросил Рамеш. Не вопрос – полувопрос, повисший в темноте, как нитка без иголки.

– При FUS – пятеро из двадцати одного. – Коджо помолчал. – Мы были двадцать один. Стали шестнадцать. Пятеро – не проснулись. Кровоизлияние в ствол мозга. Как лотерея, Надия говорит. Никто не знает, почему один живёт, а другой – нет. Нет маркера. Нет предиктора. Ложишься – монета летит. Орёл – встаёшь слепой, глухой, трясущийся, но встаёшь. Решка – не встаёшь.