Эдуард Сероусов – Плёнка (страница 10)
Рамеш смотрел в пол. Линолеум. Серый. Потёртый. С пятном у порога. Линь ждала. Она умела ждать – это тоже было частью работы, и, если быть честной, самой трудной частью. Действовать – проще. Ждать, пока другой человек примет решение, от которого зависит твоя миссия, – невыносимо. Но Линь умела невыносимое. FUS научила.
– Покажите мне, – сказал Рамеш.
– Что?
– Фазу два. Вы сказали – Джакарта, Лагос. Вы сказали – единичные случаи. Я хочу видеть.
Линь колебалась – секунду. Показать видео означало включить экран. Экран, на который будет смотреть плёнконосный – Рамеш. Его глаза передадут всё, что он увидит. Но видео из Джакарты – открытые данные, снятые гражданскими камерами, уже в сети. «Зрячие» знают о фазе два лучше, чем Аргус. Утечки нет. Есть только – необходимость, чтобы Рамеш понял. Не умом – телом. Не как данные – как ужас.
Она кивнула Яо. Яо достал из рюкзака планшет – экранированный, с антибликовым покрытием, – включил. Экран засветился белым. В комнате, освещённой красным фонарём, он выглядел как окно в другой мир – яркое, резкое, режущее привыкшие к темноте глаза.
– Смотрите, – сказала Линь.
Рамеш поднял взгляд с пола на экран. Линь наблюдала не за экраном – за его лицом.
Видео: улица в Джакарте. Камера – дрон, высота метров пятьдесят. Утро, ясный день, тени короткие. Широкий проспект – шесть полос, разделитель, пальмы по обочинам. И люди.
Тысячи людей. Линь видела это видео четырнадцать раз, и каждый раз – тот же спазм в животе, тот же привкус жести во рту. Тысячи людей шли по проспекту в одном направлении. Не толпой – не так, как ходят толпы, хаотично, с рваными краями, с людьми, отстающими и забегающими вперёд. Они шли синхронно. Одинаковый шаг, одинаковая скорость, одинаковый ритм. Мужчины, женщины, старики, дети – все в одном темпе, как метрономы, выставленные на одну частоту. И глаза – открытые. Широко. Не мигая.
Камера дрона спустилась. Крупный план: лицо женщины средних лет, в рабочей одежде, с бейджем на груди. Она шла, и её ноги двигались ровно, механически, как поршни. Но лицо – лицо было живым. Глаза – открыты, зрачки расширены, слёзы текли по щекам, потому что веки не мигали, и роговица сохла, и тело плакало рефлекторно, без участия сознания. Рот – приоткрыт, губы двигались, беззвучно, как у человека, который пытается позвать на помощь, но горло перехвачено.
Она была в сознании. Она не контролировала тело. Она шла, куда вёл Поводок, и плакала, потому что не могла закрыть глаза.
Рамеш не шевелился. Его лицо – замерло. Та реакция, которую Линь уже видела: замирание, прерванное дыхание, расширенные зрачки. Стрессовый паттерн. Потом – включение: мозг перезагружается, обрабатывает, выдаёт.
– Это… сколько?
– В этом видео – около четырёх тысяч. Район Кебайоран-Ламу. Продолжалось три часа. Потом – прекратилось. Люди остановились, как будто кто-то выключил выключатель. Большинство не помнили. Некоторые помнили – и не могли объяснить. Местные власти списали на утечку газа.
– Четыре тысячи, – сказал Рамеш. – Это было—
– Вчера. – Линь забрала планшет. Экран погас. Комната вернулась в красную темноту. – Сегодня – десять тысяч в Лагосе. Завтра – больше. Послезавтра – больше. Экспонента. Доктор Айенгар, у нас три недели. Может быть – меньше. Через три недели каждый человек на этой планете будет идти, куда скажет Плёнка, смотреть, куда направит Плёнка, и жить – или не жить, – как решит Плёнка. Не инопланетяне. Не злой разум. Процесс. Автоматический, бессмысленный, бесцельный процесс, которому сорок тысяч лет и которому всё равно, что мы чувствуем.
Она наклонилась к Рамешу. Близко. Так, чтобы он видел её глаза – глаза, которые FUS лишила тридцати процентов остроты и которые не транслировали.
– Вы с нами?
Рамеш сглотнул. Линь слышала – сухой щелчок, как затвор. Он посмотрел на четверых – Яо с тиком, Надию с шрамом, Мику с разными зрачками, Коджо с дрожащими руками. Потом – на Линь.
– У меня есть условие, – сказал он.
– Какое.
– Маттиас. Мой коллега. Ему нужна защита. Если «Зрячие» доберутся до него в больнице—
– Уже, – сказала Линь. – Наш человек – у его палаты. С двух часов ночи. Доктор Кёллер – наш актив тоже, пока он жив и знает то, что знает. Мы его не бросим.
Рамеш кивнул. Медленно. Как человек, подписывающий документ, который не читал до конца, но прочитал достаточно.
– Тогда я с вами.
Линь выпрямилась. Посмотрела на команду. Яо уже убирал планшет. Надия открыла аптечку – доставала что-то, Линь не видела что. Мика смотрел на Рамеша – впервые за весь разговор, прямо, оценивающе, как смотрят на человека, с которым придётся делить укрытие.
– Коджо, – сказала Линь. – Повязку. Мы перемещаемся.
Коджо встал. Протянул Рамешу чёрную ткань – ту же, что в фургоне. Руки дрожали, но узел снова вышел ровным.
Рамеш закрыл глаза.
Глава 4: Глаза и уши
Бункер пах бетоном, потом и машинным маслом.
Не тем машинным маслом, которое пахнет в гараже – сладковатым, тёплым, – а другим: холодным, минеральным, с привкусом металла, которым пахнут вещи, к которым прикасаются руками в перчатках. Шлемы Фарадея лежали на стеллаже у стены – двенадцать штук, в ряд, как головы на полке средневекового палача. Провода, клеммы, батарейные блоки, мотки медной сетки, паяльная станция – рабочее место Яо, который обслуживал шлемы так, как хирург обслуживает инструменты: молча, методично, с точностью, не допускающей повторения.
Рамеш сидел в углу, за столом, перед единственным компьютером в бункере. Не ноутбуком – стационарной машиной, намертво вмурованной в бетонную стену, без Wi-Fi, без Bluetooth, без какого-либо беспроводного интерфейса. Ethernet-кабель, уходящий в стену, был единственной связью с внешним миром – и даже он, как объяснил Яо, проходил через три уровня экранирования. «Провод не транслирует, – сказал он, не поднимая головы от паяльника. – Но провод могут прослушать, если знают, где копать. Поэтому – шифрование. Три слоя. Четвёртый – я придумаю, когда первые три сломают».
Экран компьютера был заклеен поляризационной плёнкой – видно только под прямым углом. Рамеш сидел строго по центру, глаза – на экране. Сенсорный слепок: экран, данные, его лицо, стена за экраном. Плёнка транслировала всё это прямо сейчас – он знал, и от этого знания каждое движение глаз ощущалось как предательство. Каждый взгляд на экран – донос. Каждый моргнувший кадр – пакет данных, уходящий в эфир.
Но работать он мог только так. С открытыми глазами. Глядя на данные. Транслируя.
Линь разрешила ему четыре часа экранного времени в сутки. Четыре часа, в течение которых он сидел перед монитором и анализировал всё, что Аргус накопил за два года: записи трансляций Плёнки, перехваченные направленными антеннами; спектральные профили сигналов от разных носителей; результаты вскрытий – трёх человек, погибших при FUS, у которых Плёнку извлекли посмертно и изучили под электронным микроскопом. Остальные двадцать часов – повязка или темнота. Глаза закрыты. Мир – тактильный, звуковой, обонятельный. Без зрения.
Два дня. Он провёл в бункере два дня, и за эти два дня научился различать бойцов Аргуса по запаху. Яо – машинное масло и припой. Надия – антисептик и что-то цветочное, остаточное, от мыла, которое она использовала ещё в лондонской жизни. Коджо – пот и кожа бронежилета, тёплая, как седло. Мика – ничем, почти ничем, как будто он стирал себя из сенсорного поля. Линь – оружейное масло и зелёный чай, тонкий, горький, который она заваривала в термосе и пила маленькими глотками каждые два часа, не предлагая никому.
Рамеш потёр глаза. Сухие – кондиционированный воздух бункера вытягивал влагу – и вернулся к данным.
На экране: графики. Временные ряды перехваченных трансляций Плёнки, снятых направленной антенной с одного носителя на протяжении шести месяцев. Аргус отслеживал добровольца – мужчину в Лиме, не подозревающего о наблюдении, – и записывал сигнал его Плёнки каждый день в одно и то же время.
Рамеш смотрел на графики двадцать минут, и что-то не складывалось. Он не мог сказать что – пока. Это было как с аномалией на снимке Дешана: ощущение «неправильной текстуры» прежде, чем мозг сформулирует, в чём неправильность. Музыкант, слышащий фальшивую ноту в оркестре, – ещё не знает, какой инструмент, но уже знает: что-то не так.
Он вернулся к первому графику. Январь. Сигнал Плёнки: амплитуда, частота, паттерн модуляции. Стабильный. Перешёл к февралю. Стабильный. Март, апрель, май – стабильный, стабильный, стабильный. Июнь.
Рамеш наклонился к экрану. Июнь. Амплитуда – та же. Частота – та же. Но паттерн модуляции – изменился. Не резко, не скачком – сдвинулся, как мелодия, которую перенесли на полтона. Та же структура, но – эффективнее. Пакеты данных стали короче. Не потому что данных стало меньше, а потому что сжатие стало лучше. Алгоритм компрессии – тот нечеловеческий алгоритм, который Линь описала как «не наш», – улучшился.
Июль – ещё эффективнее. Август – ещё. Кривая улучшения – не линейная. Экспоненциальная.
– Нет, подождите, – сказал Рамеш вслух. Бетонные стены не ответили. – Подождите. Это не должно… Если алгоритм фиксированный – прошитый, как firmware, – он не меняется. Если он меняется – значит, Плёнка его обновляет. Но кто обновляет? Ретранслятор? По обратному каналу? Или…