Эдуард Сероусов – Плёнка (страница 9)

Коджо сел последним. Положил ладони на стол – открытые, дрожащие, как два маленьких землетрясения.

– Коджо Менса, – сказала Линь. – Рядовой первого класса. Специалист по городскому бою. До FUS – один из лучших. После FUS – потерял сорок процентов зрения и получил тремор, который делает невозможной прицельную стрельбу. Компенсировал: тактильная навигация, рукопашный бой вслепую.

Коджо посмотрел на свои руки. Потом – на Рамеша. Улыбнулся – коротко, как вспышка.

– Пол наклонился, – сказал он. Тихо. – Или это я наклонился. Раньше я знал разницу.

Рамеш смотрел на четверых. Линь видела, как его взгляд переходил от одного к другому – от тика Яо к шраму Надии, от анизокории Мики к дрожащим рукам Коджо. Лица бойцов в красном свете были похожи на лица с барельефа: застывшие, неподвижные, с тенями, заполняющими впадины глазниц. Каждый – повреждён. Каждый – функционален. Каждый заплатил за право не транслировать – куском собственной нервной системы.

– Это не весь отряд, – сказала Линь. – Нас шестнадцать. Остальные – на позициях, на других объектах, или в транзите. Четверо, которых вы видите, – ядро. Те, с кем вы будете работать.

– Работать, – повторил Рамеш. – Над чем?

Линь достала из-под стола папку – бумажную, без маркировки, без электронных носителей. Бумага. Ручка. Карты, отпечатанные на принтере, который потом уничтожили. В мире, где каждый экран – канал утечки через глаза того, кто на него смотрит, бумага стала единственным безопасным носителем. Если только на неё не смотрит плёнконосный – но в этой комнате все были «чистые». Кроме Рамеша.

– Смотрите в пол, – напомнила Линь.

Рамеш опустил взгляд. Линь открыла папку и начала говорить – не ему, не в его глаза, а в его уши. Слух Плёнка тоже считывала, но слух передавал только звук – не визуальную информацию. То, что Линь произносила вслух, могло быть перехвачено; но ей было нечего скрывать в этой части рассказа. Факты – не тактика.

– Плёнка транслирует на ретранслятор. Мы знаем один – в Андах, Перу, на высоте четыре тысячи двести метров. Бывшая радиообсерватория, перестроенная – чем-то. Не людьми. Мы называем его «Узел». Он собирает сигналы со всей Южной Америки и отправляет дальше – предположительно к объекту в космосе. Спутник, точка Лагранжа, пояс астероидов – мы не знаем. Мы знаем, что сигнал уходит.

– И вы хотите его уничтожить, – сказал Рамеш. Не вопрос – вывод.

– Да. Но есть проблема. Узел биологически связан с каждым носителем Плёнки на планете. Деактивация – физическое разрушение – может вызвать нейровоспалительный каскад. Наша лучшая оценка: шестьдесят процентов – чистое отключение, Плёнка умирает, носители не пострадают. Сорок процентов – массовый нейровоспалительный шок. Судороги, кровоизлияния, смерть. У восьми миллиардов человек одновременно.

Тишина. Линь позволила ей повиснуть. Яо сидел неподвижно – только тик, раз в четыре секунды, как пульс на мониторе. Надия смотрела на Рамеша – не с сочувствием, а с профессиональным интересом, как на показатели на приборе. Мика – в стену. Коджо – на свои руки.

– Сорок, – сказал Рамеш. Голос – ровный, странно ровный, как у человека, который пересчитывает слишком большое число и не может поверить результату. – Сорок процентов. Три миллиарда двести миллионов.

– Оценка приблизительная. Основана на неполных данных. Может быть лучше. Может быть хуже.

– И вы всё равно хотите это сделать.

– У нас нет варианта «не делать», – сказала Линь. – Есть вариант «сделать сейчас» и вариант «не успеть». Потому что фаза два – не отдалённая перспектива. Она уже здесь.

Линь встала. Прошла к стене, где висела карта – Земля, проекция Меркатора, с красными точками, нанесёнными от руки. Каждая точка – подтверждённый случай фазы два.

– Джакарта. Лагос. Мехико. Дакка, – перечисляла она, касаясь точек кончиком пальца. – Зафиксировано за последние две недели. Единичные случаи, небольшие группы: десять-двадцать человек, синхронное движение, потеря произвольного моторного контроля. Выглядит как массовый психоз. Списывается на экологию, стресс, инфекции. Никто не связывает.

– Связываете вы.

– Потому что мы знаем, на что смотреть. Фаза два распространяется экспоненциально. Каждый переход – в определённом радиусе от ретранслятора, как круги на воде. Чем ближе к Узлу – тем раньше. Южная Америка – первая. Юго-Восточная Азия – вторая. Европа – через две-три недели. Когда фаза два достигнет критической массы – примерно тридцать процентов носителей, – процесс станет необратимым. Мы теряем контроль. Мы перестаём быть людьми, которые не знают, что за ними наблюдают, и становимся людьми, которых ведут.

Рамеш молчал. Его глаза были направлены в пол, как просила Линь, но она видела, как двигаются мышцы его лица – быстрые, микроскопические движения, вычислительная работа, происходящая за закрытой дверью лба.

– Почему я? – спросил он наконец.

– Потому что вы – единственный живой нейровизуалист с полным пониманием структуры Плёнки. Уханьская группа мертва. Другие – либо «Зрячие», либо не знают. Вы опубликовали препринт – вы единственный, кто открыто описал Плёнку и остался в живых. Нам нужен человек, который может идентифицировать структуру ретранслятора на месте – визуально, по нейровизуальному анализу, в реальном времени. Это вы.

– Визуально, – повторил Рамеш. Линь услышала в его голосе тот надлом, который бывает, когда человек понимает ловушку. – Вы хотите, чтобы я смотрел. На ретранслятор. Своими глазами, которые транслируют.

– Да.

– Вы понимаете, что это значит? Каждый раз, когда я открываю глаза, я – канал утечки. Я показываю противнику всё, что вижу. Ваше лицо, эту комнату, вашу карту—

– Карту вы не видите, – сказала Линь. – Вы смотрите в пол. Но да, вы правы. Вы – актив и угроза одновременно. Инструмент, который работает на обе стороны. Мы будем вас использовать – дозированно, с контролем, минимизируя время открытых глаз. Но использовать – будем.

Яо, не поднимая головы, произнёс:

– Шлем – шесть часов. Батарея – три. Клетка Фарадея блокирует трансляцию, пока на голове. Снял – транслируешь. Надел – слеп и глух на восемьдесят процентов.

Рамеш повернулся к нему. Яо не смотрел на Рамеша – смотрел на свой детектор, пальцы поворачивали антенну, привычно, как курильщик крутит зажигалку.

– Вам его не наденут, – добавил Яо. – Вам нужны глаза. Нам нужно, чтобы вы их открывали. Но только когда мы скажем.

Рамеш обвёл их взглядом – Яо, Надию, Мику, Коджо. Линь видела, что он делает: считает. Четверо увечных. И она – пятая, со шрамом за ухом и тремором, который она прятала, сжимая правую руку в кулак под столом.

– Ваша процедура, – сказал Рамеш, обращаясь к Надии. – FUS. Она… какова летальность?

Надия посмотрела на него. Прямо, не мигая, с той клинической отстранённостью, которая была не маской, а линзой – способом видеть мир, не раздавливая себя тем, что видишь.

– Стационарная FUS, с МРТ-навигацией, в госпитальных условиях: летальность – менее двух процентов. Потеря функции – гарантирована: слух, зрение, координация, в разных комбинациях. Полевой вариант, – она коснулась аптечки на столе, – мы называем «Свисток». Портативный излучатель. Импульс мощнее, точность ниже. Уничтожает Плёнку за девяносто секунд. Летальность – тридцать процентов. Кровоизлияние в ствол мозга. Невозможно предсказать, кто выживет.

– Каждый третий, – сказал Рамеш тихо.

– Каждый третий, – подтвердила Надия. – Это не статистика, которую можно улучшить навыком. Это рулетка.

Тишина снова – но другая. Первая тишина была шоковой. Эта – рабочая. Линь различала их, как врач различает виды боли: острая и хроническая. Рамеш прошёл через шок. Теперь он считал.

– Три недели, – сказал он. – До массового перехода в фазу два.

– Восемнадцать-двадцать один день, – подтвердила Линь. – Оценка Надии. Мы укладываемся, если выдвигаемся завтра.

– Узел – в Андах. Четыре тысячи двести метров. Вы хотите довести туда шестнадцать человек с неврологическими нарушениями, включая одного полностью «заражённого» – меня, – через мир, где каждый встречный – камера, уничтожить ретранслятор с сорокапроцентной вероятностью убить три миллиарда человек, и успеть за три недели.

Линь кивнула. Без иронии, без пафоса.

– Да.

– Это невозможно.

– Возможно. Мы делали вещи хуже.

Рамеш открыл рот – закрыл. Открыл снова.

– Я нейробиолог, – сказал он. – Я не солдат. Я не умею стрелять, не умею ходить вслепую, не умею жить без экрана, без интернета, без—

– Вы умеете видеть то, что другие не видят, – перебила Линь. – Вы доказали это, когда нашли Плёнку. Вам не нужно стрелять. Вам нужно смотреть – когда мы попросим, и только когда мы попросим. Остальное – наша работа.

Мика, молчавший всё это время, произнёс – не Рамешу, а в пространство, глядя на стену:

– У него есть выбор?

Линь посмотрела на Мику. Мика не повернулся.

– Выбор есть, – сказала Линь. – Всегда есть. Доктор Айенгар может уйти. Прямо сейчас. Мы не будем его останавливать. Он вернётся в свою квартиру, к своему телефону, к своему сгоревшему кабинету – и через два-четыре дня «Зрячие» его найдут. Не мы – они. И они предложат ему другой выбор: сотрудничество или молчание. Молчание – они обеспечат.

– Как обеспечили моему коллеге, – сказал Рамеш. Не вопрос. Констатация.

– Как попытались обеспечить вашему коллегу. Он жив. Пока.