Эдуард Сероусов – Плёнка (страница 13)
Женщина в Джакарте. Открытые глаза, слёзы на щеках, рот, беззвучно зовущий на помощь. Она была в сознании. Она чувствовала, как её тело идёт без её разрешения, как ноги ступают по асфальту, как руки висят вдоль тела, ненужные, чужие, и единственное, что она контролировала, – глаза, которые не могла закрыть, потому что Поводок держал их открытыми, потому что Поводку нужно было видеть.
Рамеш повернулся на бок. Койка скрипнула. Матрас был тонкий, бетон под ним – твёрдый, холодный, и холод просачивался сквозь ткань, как вода сквозь марлю.
Он подумал о Маттиасе. Жив. В реанимации. Под охраной. Но – что с его головой? Если фаза два ускорилась от стресса – Маттиас лежит в больнице, с переломами, с Плёнкой, которая продолжает обучаться, и его глаза – если он в сознании – транслируют потолок палаты, лица врачей, номер на двери. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду.
Он подумал: а я? Что транслирую я прямо сейчас? Повязка на глазах. Темнота. Ничего? Или – фосфены, мерцание зрительной коры, шум, из которого нельзя извлечь информацию? Или Плёнка научилась большему, чем он думает, и считывает не только зрение, но и – нет, нет. Правила мира. Плёнка считывает только зрение и слух. Только. Осязание свободно. Проприоцепция свободна. Мысли… мысли – свободны. Пока.
Пока.
Это «пока» было хуже любого страха. Страх – конкретен: можно бояться пули, падения, темноты. «Пока» – размыто, как туман, в котором может быть всё и ничего. Пока Плёнка читает зрение. А завтра? Если она обучается – если алгоритм растёт экспоненциально – что она научится читать завтра? Мысли? Эмоции? Намерения?
Рамеш заставил себя остановиться. Спираль. Он знал эту спираль – гипотеза порождает гипотезу, и каждая следующая – страшнее предыдущей, и ни одна – не подкреплена данными. Плохая наука. Данные отсутствуют. Паника – не данные.
Он дышал. Считал вдохи. Один. Два. Три. Бетон под ухом – холодный. Повязка – тёплая, влажная от дыхания. Где-то за стеной – шаги: кто-то шёл по коридору, остановился, пошёл дальше. Ночная жизнь бункера, невидимая и привычная.
Рамеш закрыл глаза под повязкой – двойная темнота, избыточная, как двойной замок на двери, за которой никого нет. Мышцы расслаблялись – медленно, по одной группе: ноги, спина, руки. Дыхание выровнялось. Мозг отступил.
Он уснул.
Он не помнил, когда уснул. Он помнил, когда проснулся.
Проснулся – от того, что его правая рука двигалась. Не он двигал её – она двигалась сама, медленно, целенаправленно, пальцы вытянуты, кончики скользят по шершавому бетону стены, вверх и вправо, к точке, которую он не видел и не мог видеть, но которую его рука знала. К выключателю.
Рамеш замер. Рука – остановилась. Пальцы – в трёх сантиметрах от пластиковой клавиши выключателя, он чувствовал её тепло, остаточное, от лампы, которая была выключена, но которая нагрела пластик за день. Три сантиметра. Его рука прошла полметра по стене – от подушки до выключателя – пока он спал.
Он не помнил, что двигал рукой. Он не давал ей команды. Он спал – и его рука, самостоятельно, нашла стену, нашла выключатель и тянулась к нему, чтобы включить свет.
Чтобы включить свет. Чтобы он видел. Чтобы Плёнка – видела.
Рамеш лежал, не двигаясь, и слушал, как колотится его сердце – быстро, гулко, как кулак в дверь. Пальцы – в трёх сантиметрах от выключателя. Повязка – на глазах. Если бы он включил свет – повязка бы не спасла: ткань пропускала достаточно фотонов, чтобы зрительный нерв активировался, чтобы Плёнка получила сигнал, чтобы кто-то – или что-то – увидело: бетонный потолок, трубы, лампу.
Она хочет, чтобы я видел.
Мысль была такой ясной, такой простой и такой невыносимой, что Рамеш не мог от неё отмахнуться. Не паранойя. Не спираль. Данные. Его рука – во сне – двигалась к выключателю. Его мышцы – без его сознательной команды – выполняли действие, единственным результатом которого было бы: свет → зрение → трансляция. Это не случайность. Это не сомнамбулизм. Это – фаза два. Начальная. Лёгкая. Глазодвигательные мышцы – нет. Не глаза. Рука.
Рамеш медленно убрал руку от стены. Положил под подушку. Обе руки – под подушку. Прижал.
Лежал в темноте и слушал своё дыхание. И думал: если Плёнка уже управляет моей рукой – что ещё она делает, пока я сплю?
Сон не вернулся. До утра – четыре часа. Рамеш лежал, руки под подушкой, глаза закрыты под повязкой, и считал собственное сердцебиение – единственное, что было точно его. Пока.
Глава 5: Свисток
Клиника находилась на Фрайештрассе, в четырёхэтажном здании из серого бетона, притворяющемся частной неврологической практикой. Вывеска: «Нейроцентр Цюрих. Диагностика. Реабилитация. Клинические исследования.» Линь смотрела на неё через лобовое стекло фургона – сто двадцать метров, угол обзора тридцать два градуса – и мысленно раскладывала здание на этажи, входы, коридоры, лестницы. Два выхода: парадный – стеклянные двери, видны с улицы – и служебный, со двора, за мусорными контейнерами. Парковка на шесть машин. Сейчас – четыре машины, все с цюрихскими номерами. Жалюзи на первом этаже опущены. На втором – свет. На третьем – свет. Четвёртый – темно.
Двадцать три сорок. Клиника официально закрыта с восемнадцати ноль-ноль. Свет на втором и третьем этажах – не уборщица.
Линь повернулась к команде. Фургон – грузовой «Мерседес Спринтер», арендованный через третьи руки, номера фальшивые, кузов модифицированный. Внутри – темнота, красный свет тактического фонаря, и десять человек, которые через двенадцать минут войдут в здание, где «Зрячие» проводят процедуру активации Плёнки у добровольцев. Вербовка. Расширение сети. Каждый новый «Зрячий» – ещё одна пара глаз, осознанно работающая на противника. Аргус получил наводку три дня назад. Клиника – перевалочный пункт: данные, списки, протоколы активации. Их нужно было забрать.
Десять бойцов. Восемь – в шлемах Фарадея. Два – без: Линь и Мика, оба «чистые», оба с остаточным зрением, достаточным для координации. Линь не надевала шлем – ей нужны были глаза и уши. Её Плёнка мертва. Она не транслировала. Зато видела на тридцать процентов хуже, чем должна, и слышала на шестьдесят процентов меньше, – но для ночной операции этого хватало. Темнота уравнивает.
Шлемы – чёрные, громоздкие – сидели на головах бойцов как средневековые забрала. Медная сетка, проложенная между слоями кевлара, блокировала электромагнитное излучение Плёнки – но также блокировала почти всё остальное. В шлеме: слух снижен на восемьдесят процентов, обзор – через узкую щель с поляризационным фильтром, рация – отключена, потому что радиосигнал проходит через экранирование и может быть перехвачен. Единственная связь – тактильная: вибромоторы на запястьях и торсе, короткие и длинные импульсы, тактильная морзянка. Пять слов в минуту. Достаточно для «стоп», «вперёд», «опасность», «чисто». Недостаточно для всего остального.
Линь проверила: все шлемы активированы. Индикаторы – зелёные точки на затылочной части, видимые только сзади. Восемь зелёных точек в красной темноте, как глаза пауков.
– Яо. Статус батарей.
Яо, сидевший у двери, поднял три пальца. Три часа. Половина ресурса. Хватит – операция рассчитана на сорок минут. Но если затянется – четвёртый час будет последним. После четвёртого – шлемы станут мёртвым грузом, и бойцы начнут транслировать.
– Мика. Внешний периметр.
Мика – без шлема, в тактических очках с красными линзами – кивнул. Его задача: крыша соседнего здания, контроль подходов, снайперская позиция. Если из клиники выйдет кто-то, кого не должны видеть – Мика обеспечит, чтобы не увидели. Его тремор сегодня – терпимый. Линь проверила утром: Мика стрелял по мишени, семь из десяти в центр. На задержке дыхания, в паузах между толчками. Полторы секунды окно. Хватит.
– Коджо. Авангард.
Коджо постучал кулаком по бронежилету – два раза, глухо. Готов. Его руки дрожали – как всегда, – но Коджо не стрелял. Коджо шёл первым, потому что Коджо лучше всех чувствовал пространство вслепую. В шлеме, где зрение – щель, а слух – двадцать процентов нормы, Коджо двигался так, как другие не могли с полным набором чувств: пальцами по стенам, подошвами по полу, телом – по потокам воздуха, которые менялись, когда впереди была дверь, коридор, человек.
Линь посмотрела на часы. 23:42. Восемнадцать минут до полуночи. Операция начнётся в 23:50.
Она повернулась к Рамешу.
Он сидел в дальнем углу кузова, с повязкой на глазах, рядом с Надией. Его задача – ждать. Ждать, пока команда войдёт, зачистит, заберёт данные и выйдет. Он не участвовал в штурме – он был грузом, ценным, хрупким, транслирующим. Повязка – на глазах. Беруши – в ушах. Сенсорная депривация: ничего не видит, почти ничего не слышит. Для Плёнки он сейчас – чёрный экран и тишина. Бесполезная камера с закрытым объективом.
Надия сидела рядом, пальцы на его запястье – контролировала пульс. Не потому что ожидала медицинских проблем, – потому что пульс был единственным каналом связи с человеком, который не видел и не слышал. Учащённый пульс: стресс. Ровный: норма. Если что-то пойдёт не так – Надия сожмёт его запястье. Три сжатия: «не двигайся». Одно длинное: «ложись на пол».
– Восемь минут, – сказала Линь. Негромко, но так, чтобы слышали все, у кого ещё были уши. – Финальная проверка.