Эдуард Сероусов – Плёнка (страница 14)

Она прошла вдоль шеренги. Каждый боец – осмотр: шлем, бронежилет, вибропередатчик на запястье, оружие. Глушители навинчены. Магазины вставлены. Предохранители – на месте. Стробоскопы – закреплены на стволах, тумблеры в положении «выкл». Светошумовые гранаты – по две штуки на бойца, подсумки застёгнуты, кольца – не выдернуты. Тактильные метки – в нагрудных карманах: полоски изоленты с зарубками, которые нужно будет клеить на стены по ходу движения, чтобы отмечать пройденный путь. Слепые, метящие дорогу для слепых.

– Порядок входа, – сказала Линь. – Коджо – первый. Фань – второй. Лю – третий. Я – четвёртая. Остальные – по протоколу «Лестница». Яо – техзахват, второй этаж. Цель – серверная. Данные. Забрать физические носители, уничтожить остальное. Контакт с персоналом – минимальный. Никого не убиваем, если можно не убивать. Стробоскопы – по сигналу. Работаем в темноте, включаем свет только для дезориентации противника. Нам темнота – привычна. Им – нет.

Она помолчала. Посмотрела на каждого. Восемь шлемов, восемь зелёных точек, восемь пар глаз за узкими щелями, которые видели мало и транслировали ничего.

– Работаем тихо. Тактильные сигналы. Голос – только в экстренной ситуации. – Она понизила голос. – Если кто-то снимет шлем – три секунды. Три секунды, и противник получает картинку: наши лица, наше количество, наше оружие, наша позиция. Три секунды – это конец операции и, возможно, конец Аргуса. Не снимайте шлемы.

Тишина. Фургон покачивался на рессорах – кто-то переступил с ноги на ногу. Запах: пот, оружейное масло, кевлар, горелая изоляция шлемов. Адреналин – Линь чувствовала его не носом, а чем-то другим, каким-то звериным чутьём, которое появляется после достаточного количества боевых выходов: воздух в замкнутом пространстве становится электрическим, заряженным, и кожа на предплечьях покрывается мурашками, хотя температура не изменилась.

23:49. Одна минута.

Линь закрыла глаза. Один вдох. Два. Три. Открыла.

– Пошли.

Боковая дверь фургона скользнула бесшумно – Яо смазал направляющие три раза за последние сутки. Холодный воздух ударил в лицо – февральский, цюрихский, с привкусом озона и далёких гор. Ночь была ясной, безлунной, с россыпью звёзд, которые в пригороде были видны лучше, чем в центре. Линь не смотрела на звёзды. Она смотрела на здание.

Сто двадцать метров. Тротуар, газон, парковка, дверь. Между фургоном и клиникой – ничего, кроме темноты, холода и четырёх припаркованных машин, за которыми можно укрыться, если придётся.

Коджо вышел первым. В шлеме он выглядел больше, чем был – тяжелее, шире, как водолаз в старом скафандре. Его руки дрожали, но ноги двигались бесшумно: мягкие подошвы на асфальте, перекат с пятки на носок, как учат в спецподразделениях, и как Коджо делал лучше всех, потому что для него тишина была не тактикой, а средой обитания.

Линь шла четвёртой. Между Фанем и Лю – двумя бойцами, чьи имена она знала, чьи тела видела на тренировках, чьи FUS-шрамы могла перечислить по памяти. Фань: потерял сорок пять процентов слуха, компенсировал – читал по губам, когда мог видеть. Лю: тремор в обеих руках, хуже, чем у Коджо, но стрелял стабильно – левой, от бедра, не целясь в привычном смысле, а выставляя ствол по проприоцепции, как слепой пианист ставит руки на клавиши. Каждый – повреждён. Каждый – работал.

Служебный вход. Дверь – металлическая, замок электронный. Яо подошёл последним – его место в колонне, потому что его руки нужны были не на оружии, а на электронике. Он достал из нагрудного кармана устройство размером с кредитную карту – самодельное, обмотанное изолентой, с торчащим проводом, – прижал к считывателю. Две секунды. Щелчок. Зелёный индикатор.

Линь набрала на вибропередатчике: один длинный. «Вперёд».

Дверь открылась. Внутри – темнота. Запах: антисептик, пластик, чистящее средство. Линолеум под ногами – гладкий, скользкий, как каток. Линь переступила порог и оказалась в другом мире – мире, где каждый звук был важен, каждый шаг – расчётом, и каждая секунда делилась на до и после.

Коридор первого этажа. Прямой, метров пятнадцать. Двери по обеим сторонам – закрытые. В конце – лестница. Аварийное освещение: зелёные таблички «Выход» над дверями, тусклые, на уровне глаз, дающие ровно столько света, чтобы различить контуры.

Коджо шёл первым. Левая рука – на стене, пальцы скользят. Правая – на оружии, ствол опущен. Он клеил метки по ходу движения – полоска изоленты каждые три метра, на уровне бедра. Две зарубки: «коридор, прямо». Линь видела, как его пальцы находили стену, царапали ногтем метку – проверка – и шли дальше. Три секунды на метку. Не замедляя шага.

Первая дверь – слева. Линь приложила ухо: тишина. Два коротких вибро – «чисто, пропускаем».

Вторая дверь. Тишина.

Третья.

Лестница. Коджо остановился – рука нашла перила, нога нашла первую ступень. Один вибро-импульс: «лестница». Линь подтвердила: один длинный – «вверх».

Они поднимались гуськом, в темноте, десять пар ног по бетонным ступеням, и единственным звуком было дыхание – десять ритмов, несинхронных, тяжёлых, приглушённых шлемами, как дыхание астматиков в кислородных масках.

Второй этаж. Дверь на площадку – закрыта, но не заперта. Коджо толкнул. Петли скрипнули – негромко, но в тишине ночного здания этот звук прозвучал как вскрик. Линь замерла. Все замерли. Три секунды. Пять. Тишина. Ничего.

Коджо вошёл. Линь – за ним. Коридор второго этажа – длиннее, чем на первом. Шесть дверей. Свет – из-под третьей двери справа, тонкая жёлтая полоска на линолеуме. Линь подняла кулак. Все остановились.

Она прислушалась. Слух – шестьдесят процентов нормы, и этих шестидесяти хватало, чтобы разобрать: голоса. За дверью. Два, может три. Мужские. Разговор – спокойный, рабочий, без напряжения. Слов не разобрать – но тон ясен. Люди, которые не ожидают гостей.

Линь набрала на передатчике: серия из коротких и длинных – «три цели, помещение три, готовность к штурму».

Ответы пришли через секунду. Пять подтверждений: «готов». Остальные трое – позиция на лестнице, контроль первого этажа, прикрытие.

Яо выдвинулся вперёд – его цель была дальше, на третьем этаже. Серверная. Линь отпустила его жестом: два пальца вверх, потом – указательный вперёд. «Иди. Третий этаж. Данные.» Яо кивнул – движение головы в шлеме, тяжёлое, как кивок водолаза – и пошёл к лестнице. С ним – Лю, прикрытие.

Линь осталась у двери. Коджо – слева. Фань – справа. За ними – ещё двое. Пять человек на дверь с тремя голосами за ней.

Линь взяла стробоскоп. Компактный, закреплённый на планке Пикатинни, тумблер – под большим пальцем. Частота вспышек – двенадцать герц. Не случайная: двенадцать герц – на границе альфа- и бета-ритмов мозга. При такой частоте стробоскоп вызывает дезориентацию у неподготовленного человека за полторы-две секунды: нарушение пространственного восприятия, тошнота, потеря координации. У подготовленного – за четыре-пять. У бойцов Аргуса в шлемах – никакого эффекта: щели-визоры закрыты поляризационными фильтрами, гасящими импульсный свет.

Преимущество. Единственное, кроме темноты.

Линь положила руку на дверную ручку. Металл – холодный, гладкий. Она чувствовала, как тремор поднимается из предплечья в кисть – мелкий, знакомый, тот, который она прятала и который сейчас был неважен, потому что для открывания двери тремор не помеха.

Три. Два. Один.

Она нажала ручку и толкнула дверь – резко, всем весом, так, чтобы дверь ударилась о стену и отскочила, и в этот момент нажала тумблер.

Свет. Белый, режущий, пульсирующий – двенадцать вспышек в секунду, каждая – фотовспышка, замораживающая мир на долю мгновения, как стоп-кадр из кошмара. Линь видела комнату серией фотографий: вспышка – кабинет, стол, три человека за столом, лица повёрнуты к двери, рты открыты. Темнота. Вспышка – один встаёт, стул опрокидывается, руки перед лицом. Темнота. Вспышка – второй отшатывается, ударяется спиной о шкаф, стекло звенит. Темнота.

Коджо вошёл первым. В стробоскопическом свете он выглядел как серия скульптур – каждая вспышка фиксировала его в новой позе: руки вытянуты, шлем наклонён, корпус низко. Он двигался не по зрению – по инерции, по расчёту, по мышечной памяти. Три шага до стола. Рука нашла ближайшего – мужчина, пятьдесят с лишним, белый халат, очки слетели – и опрокинула его на пол. Не ударом – толчком, точным, контролируемым, как борец кладёт спарринг-партнёра. Мужчина упал. Коджо прижал его коленом.

Фань – второй. Его мишень – женщина у стены, высокая, тёмные волосы, лицо искажено стробоскопом в маску ужаса: рот – чёрный прямоугольник, глаза – белые пятна. Она кричала – Линь слышала крик, но на шестидесяти процентах слуха он звучал как далёкий, приглушённый вой, как будто кто-то кричал из-под воды. Фань прижал женщину к стене. Пластиковая стяжка – на запястья. Три секунды.

Третий – мужчина помоложе, тридцать пять, спортивный, в чёрной водолазке – вскочил и бросился к двери. Линь перехватила его. Не думая – рефлекс, вбитый тысячами тренировок: шаг влево, блок, захват за плечо, рывок вниз. Мужчина упал на колени. Линь завела его руку за спину, и в этот момент почувствовала – не увидела, а почувствовала: – его тело дёрнулось. Не от боли. От чего-то другого. Мышцы под её пальцами сократились и расслабились одновременно, как у человека, которого ударило током – короткий спазм, непроизвольный, чужой.