Эдуард Сероусов – Перевод (страница 6)
– Что вы выяснили?
Вэй открыл глаза. Посмотрел на неё – взглядом, который она не могла прочитать.
– Многое. И ничего. Зависит от того, как считать.
– Расскажи.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Линь знала эту паузу – он всегда так делал, когда ему нужно было перевести сложное в простое. Перевести науку в слова.
– Объект – не корабль, – сказал он наконец. – Не в нашем понимании. Это… организм. Или колония организмов. Мы не уверены.
– Живой?
– Это… сложнее. – Он потёр глаза. – Не живой в нашем понимании. Не углеродная жизнь. Кремний, металлы, что-то ещё, чего мы пока не идентифицировали. Но структура… – он замолчал, подбирая слова. – Структура слишком сложная для неживого. Слишком организованная. Слишком… целенаправленная.
– Разумный?
– Разумные. Множественное число. Их там… много. Миллионы. Может, больше.
Линь села рядом с ним. Диван был мягким, привычным, и эта привычность казалась странной – такой нормальной на фоне ненормального.
– Ты сказал – они теряют массу. Что это значит?
Вэй молчал долго. Потом:
– Они умирают. Чтобы остановиться.
– Что?
– Торможение требует энергии. Колоссальной энергии. Они получают её… из себя. Часть из них – мы не знаем какая, не знаем как – превращается в топливо. Буквально. Сгорает, чтобы остальные могли остановиться.
Линь молчала, переваривая услышанное.
– Сколько? – спросила она наконец.
– К моменту выхода на орбиту – если наши расчёты верны – они потеряют около трети массы. Если предположить, что плотность населения равномерная… – он снова замолчал. – Четыреста миллионов. Плюс-минус.
– Четыреста миллионов.
– Да.
Число было слишком большим. Слишком абстрактным. Четыреста миллионов смертей – как это понять? Как вместить в голову?
– Они… добровольно? – спросила Линь. – Те, кто умирает?
– Не знаю. Мы ничего не знаем о их структуре, о их обществе, если у них есть общество. Может быть, это жертвы. Может быть, рабы. Может быть, это случайный процесс, и они не выбирают, кто сгорит. – Он покачал головой. – Мы. Ничего. Не знаем.
Но одно мы знаем, хотела сказать Линь. Они платят. Кровью – или чем-то, что заменяет им кровь. Они платят за право добраться сюда.
– Зачем? – спросила она вслух.
Вэй посмотрел на неё. В его глазах была усталость – и что-то ещё. Что-то похожее на страх.
– Это главный вопрос, – сказал он. – Зачем. Мы пытаемся понять. Пока – не получается.
На восьмой день объект стал виден днём.
Не ярко – бледная точка на голубом небе, которую легко принять за самолёт или спутник. Но если знать, куда смотреть, если задержать взгляд на несколько секунд – она была там. Неподвижная среди движущихся облаков. Чужая среди привычного.
Мэйлинь заметила первой.
– Мам! – она влетела в кухню, где Линь готовила обед. – Мам, посмотри!
Они вышли во двор. День был ясным, майское солнце припекало, и Линь щурилась, пытаясь найти то, на что указывала дочь.
– Вон там. Левее солнца. Видишь?
Линь увидела.
Точка. Бледная, почти незаметная, но определённо – точка. Там, где не должно быть ничего.
– Оно приближается, – сказала Мэйлинь. Не вопрос – утверждение.
– Да.
– Быстро?
– Не знаю. Папа говорит – ещё три недели до выхода на орбиту.
– Три недели – это долго.
– Или мало. Смотря как считать.
Они стояли во дворе, задрав головы, две маленькие фигурки под огромным небом. Соседи выходили из своих домов – Линь видела их краем глаза. Люди на улице останавливались, указывали пальцами. Кто-то доставал телефоны, пытаясь снять то, что невозможно было снять на обычную камеру.
Мир смотрел вверх.
Линь опустила глаза, посмотрела на дочь. Мэйлинь не отрывала взгляда от точки, и в её лице было что-то, чего Линь не видела раньше – не страх, не любопытство, а странная, почти торжественная серьёзность.
– Мам, – сказала Мэйлинь, не опуская глаз. – Ты думаешь, они нас видят?
– Не знаю.
– Если они такие умные, что прилетели сюда… они должны нас видеть. Правда?
– Наверное.
– Значит, они знают, что мы смотрим на них.
Линь не нашла, что ответить. Мэйлинь была права – если там, наверху, был разум, достаточно развитый для межзвёздных перелётов, он наверняка знал о существовании жизни на Земле. Знал и всё равно летел сюда.
Зачем?
Вопрос не давал покоя. Ночью, днём, в каждую свободную минуту – зачем? Четыреста миллионов смертей – зачем? Тысячи световых лет пути – зачем?
Ответа не было.
На двенадцатый день Линь вернулась к блокноту.
Она не собиралась писать – просто сидела у окна, смотрела на озеро, и рука потянулась к ручке. Бумага была та же, японская, ручной выделки. Чернила высохли в картридже, пришлось заменить.
Она открыла страницу с незаконченным стихотворением.
Становится чем?
Она держала ручку над бумагой, но слова не приходили. Стихотворение, начатое в том мире – в мире до – не хотело продолжаться в этом. Как будто язык изменился. Как будто старые образы перестали работать.
Она перевернула страницу. Чистый лист. Белый, пустой, ждущий.
И написала:
Она остановилась. Перечитала. Строки были простыми, почти примитивными – не её обычный стиль, не «шёлковые нити», которые хвалили критики.
Но они были честными.