Эдуард Сероусов – Перевод (страница 5)
На третий день Линь перестала выключать экраны.
Они светились в каждой комнате – большой настенный в гостиной, планшет на кухне, даже старый монитор в кабинете Вэя, который он не использовал годами. Все показывали одно и то же: яркую точку на фоне чёрного космоса, цифры в углу, которые менялись каждую секунду, и лица экспертов, сменявших друг друга в бесконечном потоке.
Мэйлинь сидела на полу перед главным экраном, обхватив колени руками. Она почти не двигалась с утра – только иногда поворачивала голову, когда диктор говорил что-то новое. Но нового было мало. Те же факты, пережёванные сотней разных голосов. Те же изображения, увеличенные, уменьшенные, раскрашенные в искусственные цвета.
Объект. Так его называли – просто «объект». Или «О-1» в официальных сводках. Или «Гость» в жёлтой прессе, которая уже успела придумать дюжину заголовков один страшнее другого.
Линь предпочитала слово, которое пришло ей в голову в первое утро: Путник. Что-то, что проделало долгий путь и теперь останавливалось.
– Мам, – голос Мэйлинь был хриплым, она мало пила и почти не ела. – Посмотри.
На экране показывали новую симуляцию. Художник из какого-то университета – или из военного ведомства, кто теперь разберёт – попытался визуализировать масштаб. Объект, нарисованный чёрным, рядом с Мадагаскаром, нарисованным коричнево-зелёным. Они были почти одного размера. Потом камера отъехала, показывая Землю. Объект превратился в точку. Потом – Солнечная система. Объект исчез.
– Он такой маленький, – сказала Мэйлинь. – В масштабе космоса – совсем крошечный.
– Мы тоже.
– Да. Но мы не летим через космос.
– Ещё не летим.
Мэйлинь повернулась, посмотрела на мать. В её глазах было что-то новое – не страх, а странная, взрослая серьёзность.
– Ты думаешь, мы когда-нибудь полетим?
– Не знаю. Раньше думала – да, конечно, рано или поздно. Теперь… – Линь помолчала. – Теперь всё изменилось.
– Потому что они прилетели первыми?
– Потому что мы узнали, что не одни. Это меняет всё. Даже если они… – она не закончила фразу. Даже если они враги. Даже если они несут смерть. Даже если. Но Мэйлинь было четырнадцать, и некоторые слова не нужно произносить вслух.
Диктор на экране заговорил быстрее, его голос поднялся на полтона. Линь повернулась.
– …подтверждают данные Европейского космического агентства. Объект продолжает терять массу со скоростью приблизительно ноль целых семь десятых процента в час. За прошедшие семьдесят два часа общая потеря составила более пятнадцати процентов от первоначального объёма. Это означает…
Он замолчал. Камера показала его лицо крупным планом – бледное, осунувшееся, с тенями под глазами.
– Это означает, – продолжил он, – что если наши расчёты верны, к моменту полной остановки объект потеряет от тридцати до тридцати пяти процентов своей массы.
– Это много? – спросила Мэйлинь.
– Треть, – ответила Линь. – Представь, что ты теряешь треть себя.
– Как… руку? Ногу?
– Больше. Намного больше.
На экране появилась схема – объект до и после, разница закрашена красным. Красного было много. Слишком много для того, чтобы это было просто топливом.
Вэй не появлялся дома четыре дня.
Он звонил – каждые несколько часов, короткими сообщениями. «Жив. Работаю. Не волнуйся». Потом, на второй день: «Мало сплю. Ем нормально. Целую вас». На третий день сообщения стали ещё короче: «Всё так же. Люблю». А на четвёртый – просто: «Скоро».
Линь не спрашивала, над чем он работает. Она примерно понимала – или думала, что понимает. Вэй был нейробиологом, не астрофизиком, но в такие моменты границы между дисциплинами размываются. Всех, кто мог думать, призвали думать. Всех, кто мог анализировать, призвали анализировать.
Она занималась домом. Готовила еду, которую Мэйлинь почти не ела. Стирала одежду, которую никто не пачкал – они не выходили на улицу. Поливала растения, которые продолжали расти, равнодушные к событиям в космосе. Орхидея на подоконнике выпустила новый бутон, и Линь смотрела на него долго, пытаясь понять, что чувствует.
Мир продолжался. Солнце всходило и заходило. Озеро Сиху блестело за окном, и по нему плавали лодки – меньше, чем обычно, но плавали. Люди в городе выходили на работу, покупали продукты, выгуливали собак. Паника первого дня схлынула, оставив после себя странное оцепенение.
На третью ночь Линь не могла уснуть. Она вышла на крышу – плоскую площадку, которую они с Вэем обустроили в первые годы брака, поставили там кресла и телескоп. Телескоп был старый, любительский, но в хорошие ночи через него можно было увидеть кольца Сатурна.
Сейчас она не нуждалась в телескопе.
Свет был виден невооружённым глазом – яркая точка на юго-востоке, мерцающая, пульсирующая. Не звезда. Звёзды не пульсируют так. Звёзды не движутся по небу с заметной скоростью – а эта точка сместилась с вечера, Линь была уверена.
Она села в кресло и смотрела.
Что ты такое?
Вопрос был бессмысленным – как спрашивать у дождя, зачем он идёт. Но человеческий разум устроен так, что не может не спрашивать. Не может принять неизвестное без попытки понять.
Зачем ты здесь?
Точка пульсировала, будто отвечая. Но ответа не было. Только свет, который становился ярче.
Мир реагировал.
Линь следила за новостями – не могла не следить, как не могла не смотреть на автокатастрофу, проезжая мимо. Биржи рухнули в первый день – индекс Шанхайской фондовой упал на тридцать процентов за час, торги приостановили. Токио, Лондон, Нью-Йорк – та же история. К вечеру второго дня кто-то в правительстве США заявил, что «экономика сильнее паники», и рынки начали восстанавливаться. К концу недели они были лишь на двенадцать процентов ниже докризисного уровня.
«Торговать можно и с пришельцами», – пошутил аналитик из Goldman Sachs, и шутка разошлась по сети, стала мемом, стала символом чего-то.
Религиозные лидеры высказывались осторожно. Папа Франциск IV выступил с речью о «братьях по творению» и «единстве всего сущего перед лицом Господа». Далай-лама говорил о сострадании, которое не знает границ – ни планетных, ни галактических. Патриарх Московский молчал три дня, потом объявил, что «православная церковь изучает ситуацию и призывает паству к молитве».
Мусульманские учёные собрались на экстренную конференцию в Каире. Раввины в Иерусалиме спорили о том, есть ли у инопланетян душа. Индуистские святые улыбались в камеры и говорили, что вселенная бесконечна, и разумная жизнь – лишь одно из её бесчисленных проявлений.
А где-то на окраинах – там, где основные конфессии не дотягивались – вспыхивали новые культы. «Дети Звезды». «Встречающие Рассвет». «Орден Последнего Дня». Линь видела репортажи о них в ночных новостях: экстатические толпы, самодельные телескопы, вознесённые к небу руки. Люди, которые ждали конца света – или начала нового.
Военные молчали дольше всех.
На пятый день генерал Объединённого космического командования США дал пресс-конференцию. Его лицо было каменным, голос – ровным.
– Мы рассматриваем все сценарии. Угроза не подтверждена. Возможность не исключена. Мы готовы защитить Землю, если потребуется.
Журналист спросил:
– От чего защитить? Объект не проявляет агрессии.
Генерал посмотрел прямо в камеру.
– Пока.
Это «пока» стало вторым мемом недели.
Вэй вернулся на пятый день, под вечер.
Линь услышала, как открылась входная дверь, и вышла в прихожую. Он стоял на пороге – серый, осунувшийся, с четырёхдневной щетиной и красными глазами. Пиджак помят, галстук засунут в карман, рубашка расстёгнута на две пуговицы.
– Вэй.
– Линь.
Они стояли друг напротив друга, не двигаясь. Потом он шагнул вперёд, и она обняла его – крепко, вдыхая запах пота, кофе, чего-то химического. Лаборатория. Он пах лабораторией.
– Мэйлинь спит? – спросил он, не отпуская её.
– Только что легла. Она… ей тяжело.
– Всем тяжело.
Он отстранился, прошёл в гостиную. Сел на диван – не сел, упал – и закрыл глаза.
– Чай? – спросила Линь.
– Воду. Просто воду.
Она принесла стакан. Он выпил залпом, протянул обратно. Она налила ещё.