Эдуард Сероусов – Перевод (страница 3)
– Я скажу, что душа – это река. Она течёт, и каждый миг она другая, но мы всё равно называем её одним именем. Душа – не вещь. Это процесс. Движение.
– Как озеро?
– Как озеро. Каждый день в нём новая вода, но мы говорим – озеро Сиху. Мы даём имя непостоянному, чтобы иметь возможность любить его.
Мэйлинь замолчала надолго. Кисть двигалась по бумаге – медленно, задумчиво. Линь знала, что не следует смотреть на работу дочери, пока та не закончит, но всё равно украдкой бросила взгляд. Женщина у окна обретала форму. Лицо – в профиль, волосы – тёмные, как у Линь, как у Мэйлинь, как у всех женщин их семьи. За окном – туман. Но в тумане что-то появилось. Контуры чего-то.
Линь отвернулась, чувствуя странное беспокойство. Предчувствие? Нелепость. Она не верила в предчувствия – по крайней мере, не в том смысле, в каком верят гадалки и авторы мистических триллеров. Она верила в подсознание, которое замечает то, что сознание упускает. В интуицию как ускоренную обработку информации.
Но что её подсознание могло заметить сейчас, в тихом утре, в привычной комнате?
Она снова взяла ручку. Поднесла к бумаге.
Становится чем?
Она не знала.
Планшет на столике издал звук – короткий, резкий. Не обычное уведомление. Что-то другое.
Линь нахмурилась. Вэй настроил планшет так, чтобы большинство уведомлений фильтровались, – она терпеть не могла постоянное пиканье. Только важное. Семья, близкие друзья, издательство.
И ещё – экстренные сообщения. Те, которые приходят всем. Раньше они объявляли о землетрясениях, тайфунах, прочих катастрофах. За последний год Линь получила, может быть, два или три.
Она взяла планшет. Экран светился красным по краям – цвет максимальной срочности.
СРОЧНО. ВСЕ КАНАЛЫ. НЕ ОТКЛЮЧАЙТЕ.
Ниже – ничего. Ни текста, ни изображения. Только эта строка и красная рамка.
– Мам? – голос Мэйлинь. – У меня тоже. Что это?
Линь встала. Подошла к окну вплотную, почти прижавшись лбом к стеклу.
Туман рассеялся. Озеро лежало перед ней – знакомое, привычное, то самое озеро, которое она видела каждое утро последние восемнадцать лет.
Но небо было неправильным.
Не облака – их почти не осталось. Не солнце – оно стояло на положенном месте, яркое, жёлтое, майское.
Свет.
Откуда-то с юго-востока шёл свет. Не солнечный. Другой. Холодный. Голубовато-белый. Едва заметный ещё, легко принять за блик, за отражение, за игру атмосферы.
Но Линь знала, что это не блик.
Её подсознание – или интуиция, или как-это-ещё-называть – знало с абсолютной, ледяной ясностью: этого света здесь быть не должно. Ничто на Земле не может быть источником такого света. Он не принадлежит этому миру.
Планшет зазвенел снова. На экране – новое сообщение, но Линь не смотрела. Она смотрела на свет, который становился ярче с каждой секундой, хотя ещё был похож на далёкую молнию, застывшую на горизонте.
– Мам? – голос Мэйлинь за спиной, тревожный, взрослый. – Мама, что происходит?
Линь не ответила.
Она смотрела, как мир – её мир, привычный, понятный, тот самый мир, где озеро называлось Сиху, а туман хранил секреты – начинал становиться чем-то другим.
Последнее нормальное утро заканчивалось.
Она просто ещё не знала этого.
Через сорок минут небо над Ханчжоу было светлым, как в полдень, хотя часы показывали начало десятого. Свет – тот холодный, чужой свет – стал отчётливым, и теперь его видели все. По улицам ходили люди, задрав головы. Машины останавливались. Где-то выли сирены – не тревога, просто городские звуки, которые вдруг показались неуместными, как смех на похоронах.
Линь сидела перед планшетом, и рядом сидела Мэйлинь, и они смотрели на экран, который показывал то, что транслировали все каналы.
Пятно. Яркое пятно на фоне звёзд – снимок с орбитального телескопа, пояснял диктор срывающимся голосом. Пятно в районе орбиты Юпитера. Пятно, которого не было вчера.
– Объект неизвестного происхождения, – говорил диктор. – Размеры… данные уточняются… скорость… данные уточняются… природа…
Он замолчал. Картинка дрогнула, сменилась. Теперь на экране было другое – увеличенный снимок, и даже Линь, которая ничего не понимала в астрономии, видела: это не пятно. Это форма. Неправильный эллипс, угольно-чёрный, окружённый сиянием.
Сиянием, которое пульсировало.
– Господи, – прошептала Мэйлинь.
Линь хотела сказать что-то – утешить, успокоить, объяснить, – но слова не приходили. Она смотрела на экран, на эту форму, на это сияние, и в голове была единственная мысль, тупая и глупая: туман хранит секреты озера.
Вот только это был не туман.
Планшет зазвонил – обычный звонок, не экстренный. Вэй.
Линь ответила, не отрывая глаз от экрана.
– Линь, – голос мужа, странно ровный. – Ты видишь?
– Вижу.
– Я остаюсь в лаборатории. Не знаю, на сколько. Не знаю ничего. Пожалуйста… – пауза. Она услышала, как он дышит, тяжело, прерывисто. – Пожалуйста, не выходите из дома.
– Вэй, что это?
Молчание. Потом – два слова, которые она будет помнить всю оставшуюся жизнь:
– Не знаю.
Он не знал. Вэй, который верил, что всё можно понять, что всё можно изменить, – он не знал.
Связь оборвалась.
Линь положила планшет. Встала. Подошла к окну.
Свет на горизонте был теперь похож на второе солнце – далёкое, невозможное, безразличное.
Она повернулась к дочери.
– Мэйлинь.
– Да?
– Иди ко мне.
Мэйлинь подошла, и Линь обняла её – крепко, так крепко, как не обнимала, кажется, с тех пор, когда та была маленькой. Дочь не сопротивлялась. Просто стояла, прижавшись, и Линь чувствовала, как колотится её сердце – быстро, испуганно, по-человечески.
– Мам, – прошептала Мэйлинь. – Мне страшно.
– Мне тоже.
Это была правда. Первая полная правда за это утро.
– Что это, мам?
– Не знаю. Никто не знает.
Она посмотрела на стол. На блокнот. На недописанное стихотворение.
Она так и не узнала, чем должно было стать молчание.