Эдуард Сероусов – Перевод (страница 2)
Линь встала, прошла через комнату, встала рядом с дочерью. Мольберт был развёрнут к окну, и на бумаге – не цапля. Женщина. Женщина у окна, лицо в профиль, за окном – что-то белое, неоформленное.
– Это я? – спросила Линь.
– Не знаю. Может быть. Я начала рисовать и потом… не знаю. Оно само.
Линь положила руку на плечо дочери. Тонкие кости под хлопком футболки. Ребёнок, который перестаёт быть ребёнком. Каждый день – понемногу. Каждый день – необратимо.
– Нет, – сказала она. – Это не обязательно наследственное. И даже если… это лечится. Сейчас лечится гораздо лучше, чем тогда.
– Окей.
– Если ты когда-нибудь почувствуешь… – Линь остановилась, подбирая слова. – Если тебе будет плохо. Если тебе захочется исчезнуть. Или если просто станет тяжело. Ты скажешь мне?
Мэйлинь повернулась, посмотрела на неё. В глазах – взрослая серьёзность, от которой у Линь сжалось сердце.
– Я скажу. Обещаю.
– Хорошо.
– Мам?
– М-м?
– Ты скажешь мне? Если тебе станет тяжело?
Линь открыла рот, чтобы ответить, и закрыла. Вопрос был зеркалом, и она не была уверена, что ей нравится отражение.
– Я постараюсь, – сказала она наконец. Честно. Почти честно.
Мэйлинь кивнула, приняв ответ. Потом вернулась к картине, и Линь поняла, что разговор окончен – так же неожиданно, как начался. Подростки. Их мысли – как птицы Чжаомина, три линии, и ты не знаешь, куда они улетят.
Она вернулась к своему месту у окна. Чай совсем остыл, и она не хотела холодного чая, но подняла чашку и сделала глоток. Наказание? Ритуал? Просто привычка?
Три часа ночи, телефон, голос матери.
«Я спрашивала тебя. Я спрашивала – с ним всё в порядке? Ты сказала – да».
«Мама, я…»
«Ты сказала – да. Он справляется, ты сказала. Я спрашивала, потому что видела – что-то не так. Я чувствовала. Но я поверила тебе. Ты же его сестра. Ты должна была знать».
«Он просил меня не говорить».
«И ты не сказала».
«Он просил…»
«Он просил. А теперь он мёртв».
Линь потёрла глаза. Двенадцать лет. Мать умерла через семь – они так и не помирились. Последние слова, которые она услышала от неё: «Ты могла сказать правду. Ты выбрала не говорить».
Выбор. Странное слово для того, что произошло. Чжаомин пришёл к ней за полгода до смерти, в этот самый дом, сидел на этом самом месте. «Мне плохо, – сказал он. – Мне очень плохо. Но не говори родителям. Пожалуйста. Они не поймут. Они захотят помочь, а я не могу выносить их помощь, их советы, их взгляды. Я справлюсь сам. Просто… не говори».
И она не сказала.
Почему?
Она задавала себе этот вопрос тысячи раз. Ответы менялись – то один казался верным, то другой. Она хотела уважать его просьбу. Она боялась его реакции, если нарушит обещание. Она думала, что он действительно справится. Она была занята собственной жизнью – Мэйлинь исполнилось два, Вэй работал над диссертацией, дом требовал внимания.
Но самый честный ответ был простым и страшным: она не хотела конфликта. Не хотела стать посредником между братом и родителями. Не хотела сложных разговоров, слёз, обвинений. Ложь – точнее, молчание, которое было формой лжи – казалось проще.
И теперь Чжаомин мёртв.
И теперь она, Линь Чжаоцин, лауреат премии Лу Синя, автор сборника «Шёлковые нити дождя», разошедшегося двухмиллионным тиражом, поэтесса, чьи строки называли «мостом между мирами» – она знает цену молчания.
Она взяла ручку. Посмотрела на блокнот.
Стихотворение о молчании. О вещах, которые не сказаны. Конечно. Все её стихи – об этом. Двенадцать лет она пишет об одном и том же, снова и снова, разными словами, разными образами. Критики называют это «даосской созерцательностью». Читатели видят «красоту недосказанного». Только она знает правду: это не созерцательность. Это вина. Это попытка сказать то, что она не сказала тогда.
Попытка – и провал. Раз за разом.
Она отложила ручку.
За окном туман продолжал редеть. Контуры лодок проступали отчётливее, и Линь видела теперь, что одна из них – не лодка рыбаков, а прогулочный катер нового образца, из тех, что появились в прошлом году. Белый корпус, солнечные панели, тихий электромотор. Прогресс. Мир менялся так быстро – каждый год что-то новое: технологии, лекарства, способы связи. Вэй говорил, что следующее поколение будет жить совсем иначе. Мэйлинь уже живёт иначе – её планшет умеет такое, о чём Линь в её возрасте и мечтать не могла.
Но некоторые вещи не меняются. Озеро – то же, что тысячу лет назад, когда поэты династии Сун сидели на этих берегах и писали о тумане. Туман – тот же. И боль потери – та же. Технологии не придумали лекарства от вины.
Пока не придумали, добавил голос в её голове, который подозрительно походил на голос Вэя. Её муж верил в прогресс – не наивно, не фанатично, но последовательно. «Всё можно понять, – говорил он. – Всё можно изменить. Вопрос лишь в знании и времени». Она любила его за эту веру, хотя сама не разделяла. Или – разделяла иначе. Поэт тоже верит в изменения. Просто видит их по-другому.
– Мам, – голос Мэйлинь вывел её из задумчивости, – когда папа вернётся?
Линь посмотрела на часы – старые, механические, доставшиеся от деда. Без четверти девять.
– К обеду, наверное. Ты же знаешь, как у него с «рутинными экспериментами».
Мэйлинь фыркнула.
– Рутинные эксперименты. Один раз он пришёл в три ночи.
– Это было важно.
– Что он там вообще делает?
Линь задумалась. Объяснить работу Вэя было непросто даже ей – а она слышала его рассуждения почти двадцать лет. Нейробиология. Сознание. Границы между «я» и «не я». Она понимала слова по отдельности, но вместе они складывались во что-то ускользающее, слишком большое для обыденного языка.
– Он изучает, как мозг делает нас нами, – сказала она наконец. – Почему ты – это ты, а не кто-то другой.
– А это можно понять?
– Папа думает, что можно.
– А ты?
Линь улыбнулась.
– Я думаю, что некоторые вопросы важнее ответов.
– Это уход от вопроса.
– Может быть. Но это честный уход.
Мэйлинь снова хмыкнула – то самое «хм», которое означало работу мысли.
– Мам, а ты веришь в душу?
Вопрос застал Линь врасплох. Не потому что был сложным – потому что Мэйлинь никогда раньше его не задавала. Когда она успела вырасти достаточно, чтобы думать о таком?
– Верю ли я в душу, – повторила Линь, пробуя слова на вкус. – Что ты имеешь в виду под душой?
– Ну… то, что делает тебя тобой. Не тело. Не мозг. Что-то… внутри.
– Папа сказал бы, что это и есть мозг. Нейроны, синапсы, электрические импульсы.
– А ты что скажешь?
Линь посмотрела на озеро. Туман почти рассеялся, и вода – та вода, что была там всегда, та же и не та же – блестела на солнце, которое наконец пробилось сквозь облака.