Эдуард Сероусов – Перевод (страница 22)

– Теперь я вижу. Напрямую. Без символов. Топологические инварианты… они просто есть. Как цвета для обычного человека. Как звуки.

– Это… хорошо?

– Это… – Аиша улыбнулась. Или то, что заменяло улыбку. – Это невероятно. Я потеряла эмоции – да. Но получила это. Способность воспринимать геометрию непосредственно. Без фильтров.

Линь смотрела на неё. Аиша была счастлива – или тем, что заменяло счастье. Она обрела что-то взамен потерянного.

А я? подумала Линь. Что обрету я?

Она была поэтом. Её дар – превращать чувства в слова. Но что делать, когда чувств больше нет?

– А Маркус? – спросила она. – Где он?

Лицо Аиши изменилось – едва заметно, но Линь с её новым зрением увидела.

– Маркус… сложно. Он не… – пауза. – Тебе лучше поговорить с ним самой.

Маркус сидел в своей комнате.

Линь нашла его там – в полутьме, у фортепиано, которое Консорциум установил по его просьбе. Он не играл – просто сидел, положив руки на клавиши.

– Маркус.

Он не обернулся.

– Линь. Входи.

Она вошла. Села на край кровати – единственное свободное место.

– Как ты?

– Не знаю. – Его голос был ровным, лишённым тех интонаций, которые она помнила. – Пытаюсь понять.

– Понять что?

– Кто я теперь. – Он провёл пальцем по клавишам – беззвучно, не нажимая. – Я был музыкантом. Всю жизнь. Музыка была… всем. Способом чувствовать мир. Способом говорить с ним.

– И теперь?

– Теперь… – он нажал клавишу. Нота прозвучала – чистая, ясная. – Теперь я слышу лучше, чем когда-либо. Различаю обертоны, которых раньше не замечал. Понимаю структуру – гармоническую, контрапунктическую – глубже, чем мог представить.

– Разве это не…

– Но я не чувствую, – перебил он. – Я слышу ноту и знаю: это ля первой октавы, 440 герц, фортепианный тембр с такими-то характеристиками затухания. Я анализирую. Но я не… – он замолчал.

– Не переживаешь?

– Да. – Он повернулся к ней. Его глаза были такими же – карими, глубокими. Но в них не было того, что было раньше. Той искры. – Музыка была для меня способом чувствовать. Теперь я слышу её лучше – и не чувствую совсем.

Линь не знала, что сказать. Она понимала – слишком хорошо понимала. Её стихи, её метафоры – они рождались из чувств. Из того, как утренний туман над озером вызывал щемящую нежность. Из того, как смех дочери наполнял сердце теплом.

Теперь она могла описать туман – точнее, чем когда-либо. Но нежность…

– Может быть, – сказала она, – со временем…

– Что со временем? – в голосе Маркуса не было горечи – горечь это эмоция. Просто констатация. – Они сказали – адаптация. Новые формы восприятия. Но я не хочу новых форм. Я хочу… – он не закончил.

Ты хочешь быть собой, подумала Линь. Тем, кем был. Но того тебя больше нет.

Того меня тоже.

На девятый день третьей фазы – день, после которого возврат невозможен – Линь сидела у окна своей комнаты.

За окном – Шанхай, его огни, его жизнь. Двадцать миллионов человек, которые продолжали существовать – любить, бояться, надеяться, страдать. Чувствовать.

Она смотрела на них – и не чувствовала ничего.

Не зависть. Не тоску. Не отчаяние.

Ничего.

Она попыталась вспомнить чай.

Это стало её ежевечерним ритуалом – попытка. Она закрывала глаза и воссоздавала в памяти: утро у озера Сиху, туман над водой, чашка в руках. Температура – 78 градусов. Сорт – Лунцзин, тот самый, с ароматом каштана и скошенной травы. Контекст – голос Мэйлинь за спиной, спрашивающей про туман.

Всё это было там, в памяти. Чёткое, подробное – даже более подробное, чем раньше. Наноботы записали всё, и теперь она могла воспроизвести каждую деталь.

Но вкуса не было.

Не было того момента, когда горячая жидкость касается языка и разливается теплом. Не было удовольствия, умиротворения, ощущения дома.

Были только данные.

Как читать описание картины вместо того, чтобы её видеть, подумала она. Как слушать разбор музыки вместо того, чтобы её слышать.

Она открыла глаза. Посмотрела на стол, где стоял портрет Мэйлинь.

Глаза на портрете были тёплыми. Светящимися изнутри тем светом, который бывает только у живых, чувствующих существ.

Линь подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение.

Лицо было тем же – почти. Те же черты, та же форма. Кожа чуть глаже – новый субстрат не имел пор в привычном смысле. Волосы – те же, тёмные с седыми прядями, которые она не стала менять.

Но глаза…

Глаза были другими.

Не цвет – цвет остался тем же, тёмно-карим. Не форма – форма тоже.

Что-то другое. Что-то, чего не было на портрете Мэйлинь – и чего теперь не было в её собственных глазах.

Тепло, поняла Линь. Там, на портрете, есть тепло. В моих глазах его больше нет.

Она вернулась к столу. Взяла портрет. Долго смотрела на него.

Чтобы ты помнила, какой была.

Она помнила. Помнила всё – каждый момент, каждое чувство, каждый вздох и каждую слезу.

Но помнить – не значит переживать.

Помнить – это иметь данные.

Переживать – это быть живой.

Я живая? спросила она себя. Та, которая сидит здесь, смотрит на портрет, думает эти мысли – она живая? Или она – копия? Архив? Что-то, что только притворяется живым?

Ответа не было.

Может быть, его и не могло быть.

Линь положила портрет на стол. Аккуратно, бережно – как кладут что-то очень хрупкое и очень важное.

Я буду смотреть на него, решила она. Каждый день. Чтобы помнить. Не данные – себя. Ту, которой была. Ту, которую любили.

Ту, которая умела любить.

За окном – ночь. Огни Шанхая. Где-то там – дом в Ханчжоу, озеро Сиху, семья, которая ждёт.