Эдуард Сероусов – Перевод (страница 20)

Линь смотрела на рисунок, и что-то внутри неё сжалось – больно, остро.

– Спасибо, – прошептала она. – Он прекрасен.

– Я буду рисовать тебя каждую неделю. Пока ты спишь. Чтобы когда ты проснёшься – у тебя было много портретов. Много версий тебя.

– Мэйлинь… – Линь не нашла слов. Просто смотрела на дочь, на это лицо, которое она знала лучше, чем своё собственное, и пыталась запомнить – каждую черту, каждый оттенок.

Вэй мягко отодвинул Мэйлинь, сел перед камерой.

– Линь, – сказал он. – Я должен тебе кое-что сказать. Перед тем, как…

– Да?

– Я работал. Всю неделю. Над Протоколом. – Он помолчал. – Мы ищем способ сохранить… больше. Не только память. Эмоциональные паттерны. Что-то, что позволит… – он не закончил.

– Вэй…

– Я знаю, что это может не сработать. Знаю, что времени мало. Но я хочу, чтобы ты знала: я пытаюсь. Мы все пытаемся.

Линь улыбнулась – или попыталась. Губы едва слушались.

– Я знаю.

– И когда ты проснёшься… – он сглотнул. – Когда ты проснёшься, я буду здесь. Что бы ни случилось. Обещаю.

– Я тоже обещаю, – сказала она. – Вернуться.

– Мам, – Мэйлинь снова появилась в кадре. – Можно я скажу кое-что?

– Конечно.

– Я горжусь тобой. – Голос дочери был ровным, взрослым. – Тем, что ты делаешь. Это страшно, и ты всё равно идёшь. Это… – она поискала слово. – Это храбро.

Линь почувствовала, как слёзы подступают к глазам.

– Спасибо.

– И я люблю тебя. Ту, которая сейчас. И ту, которая будет потом. Обеих.

– Я тоже люблю тебя. – Слёзы потекли, и Линь не стала их вытирать. – Обеих. Ту маленькую девочку, которую я держала на руках. И ту молодую женщину, которой ты становишься. Обеих. Всегда.

Экран мигнул – предупреждение, что время заканчивается.

– Нам пора, – сказала Линь.

– До встречи, – сказала Мэйлинь.

– До встречи, – сказал Вэй.

– До встречи.

Экран погас.

Линь сидела в тишине, глядя на чёрный прямоугольник, который минуту назад был окном в её жизнь. В её дом. В её семью.

Завтра она уснёт. На сорок восемь дней.

А когда проснётся…

Она не знала. Никто не знал.

Капсула криосна напоминала гроб.

Линь стояла над ней, глядя на гладкую белую поверхность, на мягкую обивку внутри, на провода и трубки, которые должны были поддерживать её жизнь сорок восемь дней.

– Вы готовы? – спросил техник. Другой, не тот, что делал инъекцию. Этот был старше, с сединой в волосах и усталыми глазами.

– Да.

– Вам нужно раздеться. Надеть это. – Он протянул ей что-то, похожее на комбинезон – тонкое, облегающее, серебристо-серое.

Линь переоделась за ширмой. Материал комбинезона был странным – не холодным и не тёплым, почти неощутимым на коже. Как вторая кожа.

Скоро у меня будет совсем другая кожа, подумала она. Совсем другое тело.

Она легла в капсулу. Обивка была мягкой, принимала форму её тела. Провода и трубки подсоединили – к рукам, к груди, к шее. Она чувствовала, как что-то прохладное течёт в вены.

– Сейчас начнётся охлаждение, – сказал техник. – Вы почувствуете холод. Потом – сонливость. Не сопротивляйтесь. Просто отпустите.

– Хорошо.

– И… – он замялся. – Удачи, госпожа Линь. Спасибо за то, что вы делаете.

Она хотела ответить, но холод уже начинался – медленно, неумолимо. Сначала в руках, потом в ногах, потом во всём теле. Не неприятный холод – глубокий, обволакивающий. Как погружение в прохладную воду в жаркий день. Как засыпание под тяжёлым одеялом.

Крышка капсулы начала закрываться.

Линь смотрела, как уменьшается полоска света, как мир сужается до щели, до линии, до точки.

Темнота.

Холод.

И что-то ещё – что-то, что она не ожидала.

Голоса.

Не человеческие. Не слова. Что-то другое – вибрации, паттерны, ритмы. Как музыка, но не музыка. Как язык, но не язык.

Хоралы, поняла она в последний момент перед тем, как сознание растворилось. Я слышу их. Через Протокол. Через то, что они дали нам.

Потом не осталось ничего.

Только сны.

Сны Слияния были непохожи ни на что.

Линь – или то, что было Линь – плыла в пространстве без границ. Вокруг – геометрические структуры, огромные и крошечные одновременно. Кристаллы, спирали, фракталы, формы, для которых не было названий на человеческих языках.

Она видела их – и была ими. Граница между «я» и «не-я» размылась, исчезла. Она была точкой – и бесконечностью. Была одной – и множеством.

Это было страшно.

И это было прекрасно.

Образы приходили волнами. Планеты, незнакомые, с чужими небесами. Звёзды, рождающиеся и умирающие. Цивилизации – не человеческие, совсем не человеческие – которые росли, развивались, исчезали.

И Хоралы.

Она видела их – такими, какими они были когда-то. Не кремниево-металлическими структурами, а чем-то другим. Живыми. Тёплыми. Похожими на помесь морских звёзд и деревьев – странная форма, но почему-то правильная.

Она видела их страх. Волна – та самая Волна, о которой говорил Раджеш – приближалась. Неизбежная, неостановимая. Конец всего углеродного.

Она видела их выбор. Слияние. Трансформация. Отказ от того, чем они были, ради того, чем они могли стать.

Она видела их боль. Тех, кто прошёл через Слияние – и потерял что-то. Тех, кто отказался – и погиб. Тех, кто остался между – ни живым, ни мёртвым.

И она видела их сейчас. Миллионы разумов, соединённых в единую сеть. Древних, мудрых – и таких же потерянных, как она. Таких же неуверенных.