Эдуард Сероусов – Перевод (страница 13)
– Волны? – переспросила Линь.
– Вы ещё не знаете? – Раджеш посмотрел на неё удивлённо. – Они сказали нам вчера. Посланник… он не просто прилетел поздороваться. Он принёс предупреждение.
– Какое предупреждение?
– Конец. – Голос Раджеша был спокойным, почти равнодушным. – Через двести лет. Плюс-минус. Что-то идёт – что-то, что уничтожит всю углеродную жизнь на планете. Они называют это Волной Перефазировки.
Тишина. Линь смотрела на него, пытаясь понять – шутка? Безумие?
– Вы серьёзно?
– Абсолютно. Я проверил их данные. Они совпадают с нашими моделями – с теми, которые мы считали теоретическими, невозможными. – Он покачал головой. – Посланник прилетел нас предупредить. И… предложить выход.
– Какой выход?
– Тот же, через который проходим мы. – Раджеш указал на себя, на остальных. – Слияние. Смена субстрата. Они… – он замялся. – Они были углеродными когда-то. Миллион лет назад. Потом – изменились. Выжили. И теперь хотят научить нас.
Линь повернулась к последней женщине. Та стояла чуть в стороне, молча слушая.
– А вы?
– Мария Козлова, – ответила женщина. Акцент – славянский, может быть украинский или русский. – Нейрохирург. Я здесь, чтобы понять Протокол. Улучшить его. Найти способ сохранить то, что сейчас теряется.
– Эмоции?
– Да. – Мария посмотрела на неё прямо. – Я не верю, что это невозможно. Не верю, что биохимия – единственный путь. Должен быть другой способ. И я его найду.
Они стояли – семеро. Поэтесса, музыковед, математик, теолог, психотерапевт, физик, нейрохирург. Семь разных людей, семь разных миров.
Скоро они перестанут быть людьми.
Скоро они станут чем-то другим.
Линь смотрела на них – на своих… кем? Товарищей? Коллег? Соучастников?
И думала: мы – мост. Семь опор моста между мирами. И мост этот построен из нас самих.
Через неделю начнётся строительство.
В последний вечер перед отъездом Линь вышла на крышу.
Небо было ясным, звёзды горели ярко – и среди них, чуть в стороне, тёмное пятно Посланника. Невидимое глазом – но она знала, где искать.
Она думала о том, что узнала за эти дни. О Волне, которая уничтожит всё живое через двести лет. О выборе, который стоит перед человечеством – измениться или погибнуть. О Хоралах, которые сами прошли через это миллион лет назад и теперь пытаются передать знание.
И о себе. О том, чем она станет.
«Я не вижу лепестков – я вижу карту нектара».
Она написала эти строки, пытаясь представить мир глазами бабочки. Теперь ей предстояло нечто большее – увидеть мир глазами существ, для которых форма и смысл были одним и тем же.
Сможет ли она?
Вернётся ли она – та же, что уходит?
Ответов не было. Только вопросы, и ночь, и звёзды, и тёмное пятно на орбите, которое ждало.
Позади скрипнула дверь. Вэй вышел на крышу, встал рядом.
– Не спится? – спросил он.
– Нет.
Они стояли молча, глядя в небо.
– Я буду ждать, – сказал Вэй. – Каждый день. Сколько бы ни потребовалось.
– Я знаю.
– И когда ты вернёшься… кем бы ты ни была… – его голос дрогнул. – Мы разберёмся. Вместе.
Линь не ответила. Просто взяла его руку и держала – крепко, как будто это могло остановить время.
Через три дня начнётся процедура.
Через шестьдесят семь дней она проснётся – если это можно назвать пробуждением.
А пока – ночь, и звёзды, и рука мужа в её руке.
Последняя ночь, когда она ещё знает, кто она такая.
Глава 3: Ночь перед
Запах горелого риса встретил Линь у порога.
Она вернулась из Женевы утренним рейсом – последним перед тем, как всё начнётся. Завтра – снова аэропорт, снова перелёт, только на этот раз без обратного билета. Обратный билет ей пришлют потом. Через шестьдесят семь дней. Если всё пройдёт хорошо.
Дом был тихим, непривычно тихим для вечера. Обычно в это время Мэйлинь слушала музыку или разговаривала с друзьями по видеосвязи – подростковый шум, который Линь научилась не замечать и который сейчас, в его отсутствие, ощущался как пустота.
Она прошла на кухню.
Мэйлинь стояла у плиты, спиной к двери. На ней был старый фартук Линь – тот, с вышитыми лотосами, который подарила мать много лет назад. Слишком большой для худенькой фигуры дочери, он висел мешком, делая её похожей на ребёнка, играющего во взрослую жизнь.
– Мэйлинь?
Дочь обернулась. На её лице – странное выражение, смесь гордости и паники.
– Мам! Ты рано. Я думала, ты придёшь через час.
– Рейс прибыл раньше. – Линь посмотрела на плиту. – Что ты готовишь?
– Ужин. – Мэйлинь отступила, открывая вид на сковороду. – Жареный рис. Твой любимый. С креветками и овощами.
Рис в сковороде был тёмным – не золотистым, как должен быть, а коричневато-чёрным по краям. Креветки свернулись в жёсткие розовые запятые. Овощи размякли в невнятную массу.
– Я… – Мэйлинь закусила губу. – Я хотела сделать сюрприз. Но, кажется, передержала. Немного.
Линь подошла к ней. Обняла – осторожно, чтобы не испачкаться о фартук.
– Спасибо, – сказала она. – Это прекрасно.
– Это ужасно. Посмотри на него.
– Это твой первый раз. Первый раз всегда… с характером.
Мэйлинь фыркнула – полувсхлип, полусмех.
– «С характером». Ты хочешь сказать «подгоревший».
– Я хочу сказать – сделанный с любовью. Остальное неважно.
Они стояли так – мать и дочь, обнявшись на кухне, полной дыма и запаха горелого. За окном – вечернее небо, розовеющее над озером Сиху. Обычный вечер. Последний обычный вечер.
– Где папа? – спросила Линь.
– В кабинете. Работает. – Мэйлинь отстранилась, посмотрела на мать. – Он весь день там. Не выходил даже поесть.