Эдуард Сероусов – Перевод (страница 15)
– Ту, которую ты рассказывала? Когда философу приснилось, что он бабочка?
– Да. Он проснулся и не знал – он ли видел сон о бабочке, или бабочка видит сон о нём.
– Это страшная история, – сказала Мэйлинь. – Я думала об этом потом. Если он не знает, кто он на самом деле… как он может быть уверен в чём-то?
– Может быть, не может. Может быть, уверенность – это иллюзия.
– Тогда… – Мэйлинь нахмурилась. – Ты станешь бабочкой? Завтра?
Линь потянулась через стол, взяла руку дочери.
– Я не знаю, кем стану. Может быть, бабочкой. Может быть – чем-то, для чего у нас нет названия. Но я буду помнить тебя. Это я знаю точно.
– Но ты не будешь чувствовать, как сейчас.
– Нет. Наверное, нет.
– Тогда… – голос Мэйлинь дрогнул. – Тогда это как будто ты умираешь. И кто-то другой занимает твоё место. Кто-то, кто помнит всё, но… не ты.
Линь молчала. Что она могла сказать? Что эта мысль преследовала её ночами? Что она задавала себе тот же вопрос, снова и снова, и не находила ответа?
– Я не знаю, – сказала она честно. – Может быть, ты права. Может быть, та, которая вернётся, будет не я. Но… – она сжала руку дочери крепче. – Она будет помнить, как любила тебя. Будет знать, как важна ты для неё. И она будет стараться – изо всех сил – быть достойной этой памяти.
– Это не то же самое.
– Нет. Не то же самое.
Слёзы. Они пришли без предупреждения – сначала у Мэйлинь, потом у Линь. Они плакали молча, не отпуская рук, и свечи дрожали, и недоеденный рис остывал на тарелках.
Вэй сидел неподвижно. Его лицо было каменным, но Линь видела – он держится из последних сил.
– Мэйлинь, – сказала она, когда слёзы немного отступили. – Послушай меня. Я не знаю, что будет. Никто не знает. Но я знаю одно – я делаю это не потому, что хочу уйти. Я делаю это потому, что хочу, чтобы у тебя было будущее.
– Какое будущее?
– Любое. Через двести лет… – она замолчала. Раджеш рассказал им в Женеве, но она ещё не говорила семье. Не знала, как.
– Что через двести лет?
– Неважно сейчас. Потом расскажу. Но… там, наверху, существа, которые знают что-то важное. Что-то, что может спасти всех. И чтобы понять их – кто-то должен стать мостом. Кто-то должен измениться.
– Почему ты?
– Потому что меня выбрали. Потому что я… – она поискала слова. – Потому что всю жизнь я пыталась переводить. Между мирами, между людьми. И это – то же самое. Только больше.
Мэйлинь смотрела на неё – долго, пристально. Потом высвободила руку, встала, обошла стол.
И обняла мать – крепко, отчаянно, как маленькая девочка, которой она больше не была.
Линь обняла её в ответ. Чувствовала худое тело дочери, быстрое сердцебиение, мокрое от слёз лицо у своего плеча.
Последние объятия. Последний раз – так, как может обнять человек.
Мэйлинь уснула около полуночи.
Они сидели втроём в гостиной, не зажигая света – только отблески города за окном, и где-то далеко звёзды. Разговор давно иссяк, уступив место молчанию, которое было красноречивее слов.
Мэйлинь задремала на диване, свернувшись калачиком, как в детстве. Вэй накрыл её пледом – осторожно, стараясь не разбудить. Потом повернулся к Линь.
– Пойдём, – сказал он тихо. – Нам тоже нужно отдохнуть.
– Ты иди. Я скоро.
– Линь…
– Пожалуйста. Мне нужно… побыть.
Он кивнул. Наклонился, поцеловал её в лоб – легко, почти невесомо. И ушёл наверх.
Линь осталась одна.
Она сидела в темноте, глядя на спящую дочь, и думала о том, что будет завтра. О самолёте в Шанхай, о клинике, о капсуле, в которую она ляжет. О шестидесяти семи днях, которые изменят её навсегда.
И о том, что останется.
Память. Паттерны личности. Всё, что делало её ею – записано, сохранено, перенесено. Но будет ли этого достаточно? Можно ли назвать это «ею», если исчезнет то, что невозможно записать – ощущение тепла от прикосновения, щемящая нежность при взгляде на спящую дочь, горький привкус горелого риса, который стал вкусом любви?
Она встала, подошла к окну.
Озеро Сиху лежало внизу – тёмное, неподвижное, такое же, как тысячу лет назад. Поэты династии Сун смотрели на эту воду и писали о мимолётности, о потере, о том, как время уносит всё. Они не знали о космических кораблях и инопланетянах, о переносе сознания и смене субстрата. Но они знали главное: ничто не остаётся прежним. Всё течёт, всё меняется, и единственное, что мы можем – принять это.
У-вэй. Действие через недействие. Течь с потоком, не сопротивляясь.
Но как течь, когда поток несёт тебя к водопаду? Когда впереди – обрыв, и ты не знаешь, что внизу?
Линь вспомнила Чжаомина.
Младший брат. Художник, рисовавший птиц. Человек, который не смог справиться с тем, что было внутри него, и попросил её молчать. И она молчала – потому что хотела уважать его выбор, потому что боялась конфликта, потому что была занята своей жизнью.
«С ним всё в порядке?» – спросила мать.
«Да. Он справляется», – ответила она.
Ложь. Самая страшная ложь в её жизни. Ложь, которая убила.
После похорон она поклялась себе: больше никогда. Никакой лжи, даже из лучших побуждений. Никакого молчания, даже если правда причиняет боль. Правда – единственное, что у нас есть. Единственное, что остаётся, когда всё остальное уходит.
И теперь…
Теперь она снова стояла перед выбором. Не между правдой и ложью – между двумя правдами. Между тем, что она есть, и тем, чем может стать. Между семьёй, которую любит, и миром, который нуждается в мосте.
Завтра она уйдёт. Изменится. Станет чем-то другим.
И та, которая вернётся – если вернётся – будет помнить этот момент. Будет знать, как стояла у окна, глядя на озеро, и чувствовала, как сердце разрывается от любви и страха.
Но будет ли она
Линь не знала.
Она стояла у окна до тех пор, пока небо не начало светлеть на востоке. Потом повернулась, посмотрела на спящую дочь.
– Прости меня, – прошептала она. – За всё, что будет. И за всё, чего не будет.
Мэйлинь не проснулась. Только вздохнула во сне и перевернулась на другой бок.
Линь пошла наверх.
Вэй не спал.
Он лежал в постели, глядя в потолок, и когда Линь вошла, повернул голову.
– Я ждал тебя.
– Я знаю.
Она легла рядом – не касаясь, на своей стороне кровати. Между ними – несколько сантиметров пространства, которые казались бездной.
– Линь, – сказал Вэй. – Я должен кое-что сказать.