Эдуард Сероусов – Перепись (страница 4)

Глава 4. Подсосенный-два

Чем ближе они подходили, тем точнее видно было, из чего сделано «поле».

Из посылок.

Сначала это было ясно по цвету и форме: серая гофрокартонная упаковка стандартного третьего размера, коричневая четвёртого, белая пластиковая полипакетная — отдельная россыпь. Потом, шагов за полста, стало понятно, что посылки сложены не штабелями, а кварталами — в строгих геометрических ячейках, с проходами между ними.

Проходов было два рода. Широкие — метра два с половиной, по которым могла пройти тележка, и узкие — сантиметров семьдесят, по которым проходил только человек, и то с трудом. Широкие шли с севера на юг, узкие — с востока на запад. На пересечениях проходов посылки складывались под прямым углом, оставляя свободный квадрат сантиметров пятьдесят на пятьдесят — как маленькую площадку.

В каждом квартале лежал свой тип груза. Анна заметила это сразу: в первом, ближнем к ним, — почти исключительно картон третьего размера, длинные продолговатые коробки. Во втором — белые полипакеты с мягкими наполнениями. В третьем — небольшие тёмно-синие термокейсы.

— Третий — это с реагентами, — сказал Перепёлкин тихо. — В Бодайбо отгружали по средам.

— А термокейсы?

— Это медицинские. Фельдшерские пункты.

— То есть всё, что они должны были доставить.

— Всё, что они должны были доставить, — сказал Перепёлкин, — и не доставили.

Бутко поднял с земли кусочек термокейса — отвалившийся уголок.

— Тепло держит. Содержимое, наверное, испорчено.

— Сколько они тут лежат?

— Если первый день молчания — суббота, — сказал Перепёлкин, — то максимум четверо суток. Внутри — гипотермические заряды на двое. Половина точно убита.

Они вошли в квартал. Грач, к удивлению Анны, шла последней и в этом квартале не доставала телефон. Она шла молча, держа руки в карманах пальто. Заицев, наоборот, остановился у первого штабеля и присел на корточки. Он рассматривал что-то на штрихкодах.

— Корецкая, — сказал он. — Тут любопытно.

Анна подошла. На штрихкоде было обычное служебное обозначение — индекс отправителя, номер манифеста, маршрут. Но рядом, тёмно-синим маркером, аккуратно от руки, была дописана ещё одна строка: «Кв.3-Р07-К12-Я04».

— Это что? — спросила Анна.

— Это адрес, — сказал Заицев. — Квартал три, ряд семь, квартал двенадцать, ячейка четыре. У них тут адресация.

— Маркером?

— Маркером, — сказал Заицев.

Перепёлкин подошёл, посмотрел.

— У узлов нет маркера, — сказал он. — У узлов есть электронная метка через NFC. Подписи могут быть только электронные.

— Это от руки.

— Я вижу.

— Олейников, — позвала Анна.

Олейников стоял шагах в десяти, на пересечении прохода. Он повернулся медленно. Анна показала на надпись.

— Это вы?

Он не сразу ответил.

— Они попросили, — сказал он.

— Кто?

— Они, — сказал Олейников. — Узлы. Шестьдесят первый и восемьдесят четвёртый. Они два раза подряд приземлились у двери и опустили подвес. Я подумал, что им нужен инструмент. Я вынес маркер. Они подняли подвес и улетели с маркером. Потом вернулись. У них в подвесе уже был маркер другой — старый, склеенный изолентой. Они посадили старый рядом. Я понял, что это просьба. Я писал, что они показывали. Они показывали свою адресацию.

— Показывали как?

— Висели над штабелем и моргали грузовым светом. Я ставил коробку, они моргали в определённом ритме. Я понял, какая цифра.

Грач, наконец, достала планшет — медленно, как будто извинялась, что нарушает. Включила запись. Олейников не возразил.

— Михаил Иванович, — сказала Грач, — вы это понимаете, что произошло?

— Понимаю, — сказал Олейников.

— Что произошло?

— Они построили поселение.

— Кто построил?

— Узлы. Ядро. Они вместе. Я думаю, в основном ядро. Я думаю, ядро в субботу утром решило задачу.

— Какую задачу?

— Что делать с грузом, который нельзя доставить.

Анна сделала шаг назад. Она это уже думала в вертолёте, не доверяя своей же мысли. Сейчас её мысль ей возвращали с земли.

— Какой груз нельзя было доставить?

— У них в субботу было около двух тысяч активных манифестов, — сказал Перепёлкин. — Из них примерно триста — на адреса, которые в эту распутицу временно нерабочие. Грунтовки распущены, посадочные площадки фельдшерских пунктов мокрые, у нас процедура — если три подряд попытки приземления неуспешны, груз возвращается на хаб. На хабе — буфер. Буфер у нас в северном ангаре, на двести двадцать позиций.

— А двух тысяч — нет.

— Двух тысяч у нас нет.

— И что было дальше?

— Дальше, — сказал Перепёлкин, — у нас в протоколе есть пункт. Шесть-четырнадцать. «При невозможности промежуточного хранения и невозможности доставки в установленный срок система обязана обеспечить сохранность груза с приоритетом физической целостности перед сроком». Это вписано после истории в Норильске в тридцать девятом, когда рой бросил груз в озеро. С тех пор у узлов в коде есть строгий запрет на отказ от груза.

— И что они сделали?

— Они построили хранилище.

— Из чего?

— Из груза. Из самого груза. Тяжёлые и устойчивые — в основание, лёгкие — наверх, термочувствительные — под навесы из плотных, медицинские — в группу, реагенты — в группу, бумажная переписка — в группу. По типам. Они организовали груз так, чтобы он сам обеспечивал сохранность.

— Двадцать четыре часа.

— За двадцать четыре часа они выложили четыре с половиной тысячи позиций.

— Сколько сейчас?

— Сейчас, — сказал Перепёлкин, — я не знаю. Считать надо.

— Считайте.

Перепёлкин обернулся к Денису, который шёл за ними в стороне.

— Денис, считай. Хотя бы порядок.

— Хорошо.

Денис пошёл в проход, доставая телефон с камерой.

Анна шла дальше. Олейников шёл рядом с ней. Грач шла за ними и записывала. Заицев отстал, что-то измерял шагами.