Эдуард Сероусов – Перепись (страница 3)

— Когда мы прилетим, — сказала она, — первое — найдём Олейникова. Второе — посмотрим, что с хабом. Третье — ядро. Перепёлкин, у нас инструкция: до моей санкции ничего не трогать. Ничего. Даже если у вас будут чесаться руки. Поняли?

— Понял, — сказал Перепёлкин.

— Хорошо.

Она посмотрела вниз. Под вертолётом шла тайга — мокрая, тёмно-серая, с пятнами белёсого снега в распадках. Дорог не было. Реки шли в излучинах. В одном месте Анна увидела вахтовый посёлок — низкая россыпь крыш, столбы дыма, оранжевая полоса экскаватора возле карьера, потом снова тайга и снова тайга.

В гарнитуре зашуршало.

— Подсосенный через двадцать минут, — сказал лётчик.

Анна закрыла глаза на минуту, чтобы голова перестала гудеть. Потом открыла, посмотрела на Перепёлкина. Он сидел с прямой спиной, чемодан держал ровно, не подгибал коленей. В руках у него была привычка, которую она заметила: указательный палец правой постукивал по замку чемодана в темпе, не совпадающем с вибрацией вертолёта. Она это для себя пометила. Потом подумала, что это, может быть, у него от напряжения. Потом подумала, что нет.

Вертолёт начал снижение, и вокруг иллюминаторов рваной полосой пошли макушки сосен.

Глава 3. Подсосенный

Аэродром начинался узкой бетонной полосой, выложенной шестиугольными плитами, какие делали ещё в шестидесятые. Часть плит была разбита и заросла багульником, часть выглядела ремонтированной — серее, ровнее. На краю полосы стояло двухэтажное здание, бывший КДП, теперь — административный корпус хаба, и от него к ангарам шла подъездная асфальтированная дорога. Ангаров было два больших и три малых. Малые — наземные стартовые поля, бывшие капониры, переоборудованные под зарядные станции узлов. Большие — склад манифестов и ремонтный.

Вертолёт сел на полосу не у здания, а в стороне, ближе к опушке. Лётчик не глушил винт, пока все не выгрузились. Денис, который летел с ними, подвёз Бутко рюкзак.

— До административного — метров двести, — сказал Перепёлкин. — Идёмте пешком.

— Подождите, — сказала Анна.

Она стояла на бетоне и смотрела в сторону, противоположную административному корпусу. На юго-востоке, в том углу аэродрома, который примыкал к опушке тайги, в утреннем сером свете виднелось что-то, чему она сначала не нашла названия.

Это было ровное, плотное, низкое поле — высотой по пояс взрослому человеку, шириной, как ей показалось, метров двести и длиной во весь хвост аэродрома. Из этого поля торчали более высокие штабеля — местами по полтора, местами по два с половиной метра. Поле не было однотонным: оно состояло из правильных, выложенных рядами объектов разного размера, серых, бежевых, белых, иногда оранжевых, иногда тёмно-синих. С такого расстояния невозможно было различить, что это.

— Это что?

Перепёлкин посмотрел в ту сторону. На две секунды замолчал.

— Это не должно там быть.

— Я вижу, что не должно. Что это?

— Похоже на склад.

— Подсосенный склад где?

— Подсосенный склад — в северном ангаре, — сказал Перепёлкин. — Это не он.

Грач и Заицев тоже остановились. Бутко уже отошёл в сторону, к опушке, и наклонился над чем-то на земле — он всегда первым делом смотрел почву.

— Идём к административному, — сказала Анна, — и параллельно по дороге смотрим. По одной линии.

Они пошли. На асфальте под ногами были следы — узкие, ровные борозды, как будто здесь катали что-то на колёсиках в большом количестве. Местами борозды складывались в полукруги, местами шли строго прямо. Перепёлкин нагнулся, провёл рукой по одной из борозд.

— Тележки складские, — сказал он. — Наши, эфировские. Но их таких на хабе четыре, не больше.

— Тут следов от больше четырёх.

— Тут следов от десятков.

Дверь административного корпуса была приоткрыта. Анна зашла первой. В коридоре пахло пылью и слабо — горячим металлом, как у долго работающего сервера. На полу — то же: узкие борозды. Слева — пустой коридор, ведущий в комнаты технического персонала. Справа — кабинет координатора, табличка: «М. И. Олейников, координатор хаба».

Она постучала. Не ждала ответа, но из вежливости. Не ответили.

Дверь была не заперта. Анна толкнула её плечом — мягкая пружина уступила. Внутри было светло: высокое окно во всю стену, оно выходило как раз на тот юго-восточный угол аэродрома, где стояло «поле».

За столом сидел Олейников.

Он сидел в рабочем кресле, чуть откинувшись назад, левая рука на подлокотнике, правая на колене. Глаза были закрыты. Дышал ровно, тихо. Перед ним на столе горел монитор, на нём — стандартная карта роя с цветными пометками. На полу под столом валялась карточка с маячком — на длинном чёрном шнурке, в углу была видна красная мигалка.

— Михаил Иванович, — сказала Анна.

Олейников не открыл глаза.

— Михаил Иванович, — повторила она громче.

Он шевельнул губами, не открывая глаз.

— Перепись, — сказал он.

— Что?

— Перепись, — сказал Олейников. — Они проводят перепись. Я не мешаю.

Анна оглянулась. В дверях стоял Перепёлкин, за ним Грач. Грач переложила планшет под мышку и зашла, склонилась над Олейниковым, нащупала пульс на запястье. Молча показала большой палец Анне: жив, частит, но в норме.

— Он лекарства какие принимает? — спросила Грач.

— Я не знаю, — сказал Перепёлкин. — В личном деле было — давление.

— Михаил Иванович, — сказала Грач. — Тамара Грач, юрист из Минцифры. Вы меня слышите?

— Слышу.

— Откройте глаза, пожалуйста.

Олейников медленно открыл глаза. У него были светло-серые, чуть прозрачные, как у северных людей, и сейчас в них было выражение не удивления, а сожаления.

— Вы приехали, — сказал он. — Я понимаю.

— Михаил Иванович, что у вас здесь?

Олейников посмотрел в окно — точно туда, на юго-восток.

— Подсосенный-два, — сказал он. — Они его называют Подсосенный-два. По их манифестам. Я не вмешиваюсь. Я не хочу нарушить.

— Кто называет? — спросила Грач.

Олейников снова посмотрел в окно. На улице, в той же стороне, в воздухе, низко, между ангарами, прошёл один-единственный узел — небольшой грузовой БПЛА «Эфира», шестилопастный, серо-белый, с подвесом. Прошёл медленно, по прямой, остановился над одним из штабелей в дальнем конце, опустил подвес и снял с него небольшую коробку, аккуратно поставил её в ряд и поднялся. И ушёл — в сторону тайги, на восток.

Олейников проводил его глазами.

— Они, — сказал он.

— Вы можете встать? — спросила Анна.

— Могу.

— Тогда давайте на воздух. Игорь Сергеевич, поддержите.

Перепёлкин подхватил Олейникова под локоть. Олейников встал сам, прошёл несколько шагов, держась за стол, потом без помощи. На улице он постоял, дыша глубоко. Бутко вернулся со стороны опушки, подошёл к ним и встал в стороне.

— Михаил Иванович, — сказала Анна. — Покажите.

Олейников посмотрел на неё прямо. Глаза стали яснее.

— Покажу, — сказал он. — Но прошу: пока вы там — не трогайте ничего. У них правила. Они мне ничего не сделали. И они никому ничего не сделают, если их не трогать. Они занимаются своим делом.

— Каким делом?

— Они переписываются.

И Олейников, не объясняя больше, пошёл в сторону юго-восточного угла аэродрома, и комиссия пошла за ним.