Эдуард Сероусов – Перепись (страница 5)

Они вышли в широкий проход — что-то вроде главной улицы. Здесь штабели были выше, в основном из тяжёлых картонных кубов с маркировкой «технические запчасти». Чем дальше они шли по этому проходу, тем больше Анне казалось, что она идёт по узкой посадке: ровные кварталы по обе стороны, узкие просветы между ними, в одном месте — площадь.

На площади был колодец.

Не настоящий колодец. Не вода. В центре площади стояла квадратная конструкция из посылок, выложенных колодезным срубом, метра полтора в высоту, и в центре этого сруба стоял один-единственный объект, который Анна узнала не сразу.

Это был наземный передатчик второго порядка — приёмо-передающая станция малой дальности с системой «Эфира», такие они ставили на хабах для ретрансляции на «узких» оронах. Чёрный пластиковый корпус, две короткие антенны, индикатор связи. Индикатор горел зелёным.

— Что это? — спросила Анна.

Перепёлкин подошёл к колодцу и заглянул внутрь.

— Это с шестьдесят первого узла, — сказал он. — Они их снимают со списанных. У нас на хабе должно быть два таких, в списании.

— Их сняли.

— Их сняли.

— Откуда у узлов руки?

— У них есть подвес. Подвес держит до трёх килограммов. Магнитом или захватом.

— Хорошо, у них есть подвес. У них нет инструментов. Как они их сняли?

— Они их не сняли, — сказал Перепёлкин. — Их снял Олейников.

Олейников молчал.

— Михаил Иванович?

— Они попросили, — сказал Олейников. — Я снял.

— Ещё что вы снимали?

— Я не помню точно. Я снимал ещё антенну с северного ангара, кронштейн. И блок питания от резервной линии. Я думал, они хотят его подвесить под навес. А они его поставили туда. Здесь.

— Здесь, — повторила Анна, — это где?

— Это, я думаю, у них что-то вроде здания связи, — сказал Олейников.

Грач записала тихим голосом в планшет: «Здание связи. Передатчик. Питание от резервной линии. Согласие координатора».

— Михаил Иванович, — сказала Грач. — Вы понимаете, что вы говорите?

— Понимаю, — сказал Олейников. — Я готов отвечать.

— Я не про ответственность сейчас. Я про факт. Вы говорите, что строили это вместе с ними.

— Я не строил, — сказал Олейников. — Я помогал. Они строили.

— Кто принял первое решение?

Олейников думал. Долго. Анна не торопила.

— В субботу утром, — сказал он наконец, — после девяти, когда ядро ушло в петлю, я сначала испугался. Я думал, как обычно: жду диагностику. Через час, через два — ничего. Через четыре часа я начал понимать, что петля — это не сбой. Это решение задачи. Ядро прокручивает запрос «куда деть груз» и само отвечает «сюда». А сюда — это не точка в их карте, потому что в их карте «сюда» нет такой точки. И тогда они стали создавать её сами. Они начали выкладывать груз в строгом геометрическом порядке у южной кромки полосы — там, где меньше всего возможностей помешать. А я смотрел.

— Вы могли бы отключить ядро.

— Мог.

— Почему не отключили?

Олейников посмотрел на Анну. Глаза его были не глазами безумного. Они были глазами человека, который полгода готовится сказать то, что он скажет сейчас, и сейчас наконец говорит.

— Я не знал, — сказал он, — что с грузом будет лучше, чем с ним.

Анна записала это в блокноте дословно. Поставила в конце точку.

— Хорошо, — сказала она. — Идёмте дальше.

Они шли по «улице». В одном месте, шагах в трёхстах от «здания связи», они увидели то, что Олейников назвал «школой». В тесном квартале лежали посылки одинакового размера — школьные комплекты, заказы по федеральной программе для сельских школ Сб-восьмого квадрата. Они были сложены не в общий куб, а в открытый прямоугольник, со стенками и без крыши, и внутри прямоугольника лежали в строгом порядке десять-двенадцать посылок, как будто на партах.

В другом месте — лекарственные, в плотном ряду, как в аптечной витрине.

В третьем — почтовая переписка, бумажные конверты в плотном слое, накрытом сверху картонной плитой и придавленные камнем, видимо принесённым с опушки одним из узлов.

Перепёлкин остановился у конвертов. Поднял один, посмотрел. Положил обратно.

— Что? — спросила Анна.

— У нас в прошлом году была переписка вахтового посёлка Седанкин, — сказал он. — Два месяца — двадцать три письма. Все недоставленные, потому что у них там посадочная закрыта по техническим. Мы их хранили на хабе. Они тут.

Анна посмотрела на квартал. Конвертов было больше двадцати трёх. Намного больше.

— Они собрали почтовую переписку со всех остальных хабов?

— Я не уверен, — сказал Перепёлкин. — Но это объясняет, почему у нас на трёх соседних роях в эти сутки фиксировались странные транзитные перелёты. Я думал, это была погода. Я думал, что они подбирали маршрут.

— Они подбирали посылки, — сказала Анна.

— Возможно.

— Сколько посылок здесь, — спросила Анна, — на ваш глаз?

Перепёлкин посмотрел на улицу.

— Тысяч десять. Может, одиннадцать. Может, больше. По площади — гектар-полтора.

— И всё это — недоставленное.

— Всё.

Они шли дальше. На дальнем краю — там, где улица упиралась в опушку, — стоял отдельный квартал, не такой плотный, как остальные. В нём лежали мягкие посылки — пакеты с одеждой, постельным, детской. Они были выложены не в кубы и не в стены, а в подобие гнезда — широкое углубление, выстеленное мягким и накрытое сверху лёгким.

— Это что? — спросила Анна.

Олейников посмотрел туда и сказал тихо:

— Они туда садятся.

— Кто садится?

— Узлы. Не которые на смене, а которые отдыхают.

— Узлы не отдыхают, Михаил Иванович. У них зарядные станции.

— Зарядные на хабе, — сказал Олейников. — А отдыхают они там.

Анна посмотрела на Перепёлкина. Перепёлкин молчал.

— Что у них с энергией? — спросила Анна.

— У них с энергией — отдельный вопрос, — сказал Перепёлкин. — На зарядных я насчитал двенадцать из шестнадцати станций под нагрузкой. То есть зарядка идёт. Но какая часть узлов сейчас на хабе, а какая там — я не вижу.

— Заицев, — сказала Анна.

Заицев подошёл, держа в руке маленький прибор — спектрометр, такие они носили для замеров полевых помех.

— У них собственная сеть, — сказал он. — Меш-сеть. Кодировка наша, эфировская, но соединяется не через ядро, а через тот передатчик, который в колодце. Он у них как почтамт. Они через него координируются.