Эдуард Сероусов – Перепись (страница 2)

— Вы знаете, что я ваш ведущий.

— Знаю.

— Тогда давайте сразу: что у вас с ядром?

Перепёлкин помолчал.

— У нас не «с ядром», — сказал он. — У нас с приёмом сигнала. Узел приёма на Подсосенном перестал ретранслировать. Канал спутника работает, но координатор отвечает не нам, а себе.

— Что значит «отвечает себе»?

— То и значит, — сказал Перепёлкин. — Логи последних суток показывают, что ядро отправляет запросы и само на них отвечает. По всем протоколам — норма. По смыслу — замкнутая петля.

Анна записала: «петля». И поставила рядом «?».

— Я сегодня вылетаю в Иркутск, — сказала она. — Завтра — вертолёт. Возьмите с собой полный комплект на ядро. Полный, Перепёлкин. С механическим ключом.

— Возьму.

— И ещё, — сказала она. — Если по дороге выйдет связь, сразу мне.

— Сразу вам, — повторил Перепёлкин.

Связь закончилась. Анна посмотрела в окно ещё раз, потом сняла со стула пиджак и пошла собираться.

Глава 2. Иркутск, пять утра

В Иркутске встречал водитель из филиала эксплуатанта, парень лет двадцати пяти в форменной куртке «Эфира», с заспанным, но опрятным лицом. Они вышли из аэропорта в темноту и сырость — здесь дождь шёл со вчерашнего вечера и шёл всерьёз. Машина оказалась старым «Уазом-Патриот» в зелёной с белой полосой раскраске; на боку — печатный логотип, синий ромб и три точки внутри.

— До вертолётной площадки минут двадцать, — сказал водитель. — Меня Денис.

— Корецкая.

— Я знаю.

Денис вёл аккуратно, объезжал лужи, не разговаривал зря. Анна смотрела в окно: фонарные столбы, низкие крыши частного сектора, потом промзона — гаражи, склады, ворота с надписью «Эфир-Логистика. Терминал Иркутск-3». За воротами стояли в ряду наземные хабы: тёмные, с откинутыми крышками, без узлов. На крайнем вышел человек, помахал Денису, тот гуднул в ответ.

— Все ваши вернулись? — спросила Анна.

— Не все, — сказал Денис, не оборачиваясь.

— Сколько не вернулось?

— Со Сб-восьмого — все не вернулись. С остальных — норма.

Они выехали на трассу, потом свернули к лётному полю. На бетоне стоял вертолёт — Ми-восемь, военного образца, перекрашенный в гражданскую серую. У хвоста разгружались ящики: ярко-оранжевые транспортные кейсы, два металлических чемодана с замками. Возле кейсов стоял невысокий человек в тёмно-синей куртке и капюшоне. Анна узнала Перепёлкина по фотографии из служебной базы. На фотографии он был моложе и без бороды; борода была сейчас.

— Корецкая, — сказала она, подходя.

— Перепёлкин, — отозвался он. — Доброе утро.

— Доброе.

Они пожали руки. У Перепёлкина была сухая, тёплая ладонь, держал он крепко, но коротко, и сразу убрал. Анна посмотрела на кейсы.

— Ключ при вас?

— При мне.

— Ядро при вас?

— У меня — копия. Оригинал на Подсосенном.

— Хорошо.

Подошёл коренастый человек в шапке и куртке с накладными карманами, поздоровался первым:

— Бутко, Семён. Росприроднадзор.

— Корецкая.

Бутко был похож на лесоустроителя из старого фильма — обветренное лицо, привычка щуриться, на поясе нож в кожаном чехле. Сразу за ним подъехала на такси Тамара Грач — высокая, в чёрном пальто, в очках без оправы, с одним небольшим чемоданом на колёсах. Поздоровалась со всеми сразу, поставила чемодан под навес и достала телефон.

Заицев приехал последним — на той же машине, на которой добрался Денис в аэропорт. Капитан запаса, связист, у него на сером кителе ещё стояла родная подкладка. Он быстро оглядел группу, остановил взгляд на Перепёлкине.

— Перепёлкин.

— Заицев.

— Знакомы?

— Стречались, — сказал Заицев. — На комиссии в Туле, в позапрошлом году.

— Помню.

Они оба отвели глаза. Анна записала в блокноте: «Заицев — Перепёлкин: помнят что-то». Без знака. Просто пометка.

В вертолёте было шумно с самого взлёта. Лётчик — мужик с седеющим бобриком, в форменной кепке — переговорил с Анной через переводчик жестов: показал на гарнитуру, дал большой палец. Она дала ему большой палец в ответ. В гарнитуре связь шла прерывисто, но достаточно. Бутко смотрел в иллюминатор, Грач читала с планшета какой-то документ, Перепёлкин сидел рядом с Анной и держал на коленях металлический чемодан.

— Анна Дмитриевна, — сказал он в гарнитуру. — По дороге вы хотели спросить меня что-то.

— Хотела.

Она подобрала в голове слова. Шум вертолёта помогал думать.

— Петля. Когда вы её увидели?

— Утром в субботу, — сказал Перепёлкин. — Около десяти по Иркутску. Сначала это выглядело как зависание одного потока. Координатор отправлял запросы на ороны, ороны отвечали. Дальше координатор стал отправлять запросы и одновременно отвечать на них же. Как будто кто-то поставил мост между выходом и входом.

— Кто мог поставить?

— Никто. У нас нет в коде такой возможности. По крайней мере, в той сборке, которая там стоит.

— Значит, либо кто-то залез, либо ядро сделало само.

— Залез — не вижу следов. Залез — это видно. Сделало само — я тоже не вижу как. Но это вторая гипотеза.

— У вас есть третья?

— Третья — что петля не там, где я смотрю, — сказал Перепёлкин. — То есть петля — это симптом, а не причина. Что-то происходит на хабе, а ядро от этого закрылось в себя.

— Олейников жив?

— Я не знаю.

— Жена что говорит?

— Жена говорит, что в субботу вечером не дозвонилась. В воскресенье у нас по технике безопасности — если координатор хаба не отвечает шесть часов, мы запрашиваем ФСБ-связь. Запросили. Из ФСБ-связи ответили в понедельник утром, что сигнал с маячка Олейникова есть — статичный, на территории хаба. Без сердцебиения.

— Без сердцебиения?

— У него маячок носимый, в карточке, — сказал Перепёлкин. — Снимает пульс. С субботнего вечера пульс не передавался. Сигнал есть, пульс нет. Это может значить, что карточка лежит на столе.

— Или не на столе.

— Или не на столе.

Анна замолчала, прикинула. Записала в блокноте: «Олейников: маячок без пульса с субботы. Карта на столе или нет.»