Эдуард Сероусов – Перепись (страница 1)

Эдуард Сероусов

Перепись

Глава 1. Камеральная

Понедельник у Корецкой начинался с распечатки. Принтер в углу кабинета грел воздух так же, как шесть лет назад, когда её перевели сюда из управления связи, и так же пах нагретой пластмассой. Анна положила на стол две стопки: налево — сводки по двенадцати роям центрального округа за неделю, направо — приложения с расхождениями. Расхождений было двадцать четыре. На каждом она ставила галочку синей пастой и помечала букву: «Т» — техническое, «П» — процедурное, «Х» — хозяйственное. «А» — аномальное — за две недели не стояло ни одной.

Это её устраивало.

— Корецкая, ты тут.

Через приоткрытую дверь заглянул Тутаев, сосед по коридору, инженер-протоколист с шестого отдела.

— Тут.

— Чай будешь?

— Не буду, — сказала она, не поднимая головы. — Сегодня не буду.

Тутаев исчез. Анна вернулась к сводкам. Рой «Эфир-Логистики» по квадрату «Сибирь-восемь» отчитывался корректно: триста двенадцать узлов в работе, четыре на профилактике, потери груза за неделю — ноль, опоздания свыше шести часов — два случая, оба объяснены метеорологическим архивом. Под сводкой стояла подпись координатора хаба «Подсосенный»: М. И. Олейников. Анна знала его в лицо — два года назад они вместе сидели на курсах по новой редакции протокола. Невысокий, в очках, говорил тихо, отвечал точно.

Через час Анна закрыла последнюю папку и принялась за чай, который уже остыл. По стеклу шёл косой московский дождь, неярко, апрельский. В коридоре кто-то прошёл, остановился, шагнул назад.

В кабинет вошёл Лазарев. Заместитель руководителя управления, начальник её отдела, человек, у которого ей не приходилось бывать в кабинете больше трёх раз за карьеру. Он не сел.

— Анна Дмитриевна, через двадцать минут у меня. С блокнотом.

— Что у вас?

— Через двадцать минут, — повторил Лазарев и закрыл за собой дверь.

Корецкая посмотрела на свой блокнот. Тонкий, серый, в клетку — таких она брала на ярмарке канцелярии по тридцать рублей в пачке. У неё было семьдесят восемь использованных, аккуратно подписанных по корешку: годы, кварталы, индексы дел. Семьдесят девятый она открыла на первой странице, надписала дату — пятнадцатое апреля две тысячи сорок второго — и вышла из кабинета.

В приёмной Лазарева сидел молодой человек, которого она не знала. Тёмная курточка, на коленях планшет, лицо незапоминающееся. Из открытой двери кабинета слышался голос Лазарева — он говорил по телефону, и его обычная сдержанная интонация была убрана.

— Я не буду ставить там вертолёт, пока вы не подтвердите коридор, — говорил Лазарев. — Меня не интересует, кто что подписал в среду. Меня интересует, что я подпишу сегодня. Если узлы не сели на хаб — это не моя зона. Это ваша зона. — Пауза. — Хорошо. Хорошо. Я перезвоню.

Из кабинета он вышел в коридор и поманил Корецкую.

— Заходите.

На стене у Лазарева висела карта роёв страны. Не служебная, рабочая — с пометками маркером. Она знала на ней почти каждый квадрат. Сейчас её внимание привлекло одно место: восточнее Иркутска, между двумя обычными зонами, белело пятно с косой штриховкой и красным маркерным крестиком. На штриховке стояло: «Подсосенный».

Лазарев сел и показал ей кресло напротив.

— Корецкая, у нас аномалия. По всем формальным признакам — категория «А». В сводке за прошлую неделю «Эфир» отчитался норма, на этой не отчитался вовсе. Вчера у них перестал отвечать координатор. Сегодня ночью пропала связь с тремя оронами по квадрату.

— Сколько узлов в воздухе?

— На утро было двести четырнадцать. Сейчас не знаю.

— А наземные?

— Хаб не отвечает.

Корецкая открыла блокнот. Поставила сверху: «Подсосенный, кв. Сб-8».

— Олейников?

— Олейников не выходит на связь со вчерашнего обеда. Жена звонила в эксплуатант, эксплуатант звонил нам. Мобильная связь у них там — узкая, сами знаете.

— Что в зоне?

— Тайга, — сказал Лазарев. — В зоне тайга. Ничего больше.

— До хаба сколько от дороги?

— Сорок два километра по грунтовке, потом семь по просеке. Грунтовка распущена, ехать можно после третьего мая, не раньше. До этого — вертолёт.

— Вертолёт ваш?

— Министерский. Согласован сегодня. Завтра в пять утра вылет из Иркутска. Я вас прошу собрать команду.

Анна посмотрела на маркерный крестик. Подсосенный был один из старых хабов — бывший военный аэродром, переданный в две тысячи тридцать восьмом «Эфиру» под наземную базу. Зона ответственности — четыре района, шестнадцать населённых пунктов, в основном вахтовые посёлки и редкие сёла. Грузопоток — на пределе нижней рентабельности, поэтому туда и поставили рой. Других вариантов доставки в распутицу там не было.

— Состав комиссии? — спросила она.

— Вы — ведущий. От эксплуатанта — Перепёлкин. От Минцифры — Грач. От Росприроднадзора — Бутко. От нас — Заицев, связист. Если потребуется, добавим. Молодой человек в приёмной — Симонов, он от пресс-службы, на месте останется в Иркутске, в зону не пойдёт. Информационный фон контролируем мы.

— Перепёлкин — это который у них главный конструктор?

— Главный по протоколам. Он же — ведущий инженер ядра.

— Не нравится мне, что эксплуатант идёт в свой собственный аудит.

— Мне тоже не нравится, — сказал Лазарев. — Но без него ядро не вскроем. У него ключ, у нас — печать. Так и пойдём.

Корецкая записала: Перепёлкин, Грач, Бутко, Заицев, Симонов. Под Перепёлкиным провела тонкую черту.

— Что предписано?

Лазарев придвинул к ней лист с грифом «для служебного пользования».

— Установить причину неответа. Если рой управляем — перевести в режим возврата на хаб. Если хаб управляем — провести регламентное обследование. Если ни то, ни другое — представить мне варианты на санкцию. Внимание, Анна Дмитриевна: представить мне, а не принимать в поле. У нас в этом квадрате, кроме всего прочего, отгрузка в Бодайбо и три фельдшерских пункта на дронах. Я хочу, чтобы через неделю там работал рой. Какой — это второй вопрос. Первый — чтобы работал.

— Что с грузами?

— С грузами вопрос отдельный. У них на хабе должно быть открытых манифестов — около трёхсот. Это то, что было в работе на момент молчания. То, что в воздухе, — это уже от двух до трёх тысяч, в зависимости от вылетов. Что сделал с ними рой, мы не знаем.

— То есть...

— То есть, — сказал Лазарев, — у нас в тайге, в белом пятне, между Подсосенным и Витимом, может болтаться от двухсот до трёхсот узлов с грузом на руках и без приземления.

Анна оторвалась от блокнота.

— И никто не слышит.

— Никто, — повторил Лазарев. — Поэтому летите.

Он смотрел на неё прямо, без украшения. У Лазарева была привычка — он держал паузу не для давления, а для того, чтобы человек успел соразмерить с собой то, что услышал. Анна Дмитриевна Корецкая, тридцать восемь лет, ведущий аудитор отдела верификации протоколов, шесть лет в управлении, двенадцать в отрасли, нет на ней до сих пор ни одной «А». И вот ей дают первую — и сразу с координатором, который не отвечает с обеда.

— Подпись на предписании, — сказала она.

Лазарев подписал.

— Удачи, — сказал он. — И, Корецкая. Не геройствуйте там. Я серьёзно.

— Я не геройствую, — ответила она. — Я аудирую.

Из приёмной Симонов поднял голову и улыбнулся — тонко, не зная, что улыбаться нечему. Анна прошла мимо.

В своём кабинете она положила блокнот на стол, подошла к окну. Дождь усилился, по подоконнику стекало. На углу Тверской пробка стояла плотно, синие и красные огни тормозов мигали в одном ритме. Анна подумала о том, что у неё в холодильнике остался полпачки масла и три яйца. Что вечером надо позвонить матери в Воронеж. Что в чемодане лежит куртка на тонком пуху, которую она клала туда ещё в марте на случай поездки, и что в апреле в Иркутской области в тайге, ночью, бывает минус десять.

Она достала из ящика стола второй блокнот — старый, из тех же, серых, — и положила рядом. Если предстоит писать «А», лучше иметь запас.

Потом она набрала Перепёлкина.

— Игорь Сергеевич.

— Анна Дмитриевна, — отозвался Перепёлкин ровным, чуть низким голосом. — Я ждал.