Эдуард Сероусов – Они —абстракции (страница 9)

– Это могло быть артефактом, – сказала Лина. Она обязана была это сказать.

– Конечно. Это могло быть артефактом. Корреляция – не каузация. Я повторял это себе каждый день. Но потом мы обнаружили другую корреляцию – более узкую, более точную. Пики активности системы Дэвида совпадали не просто с семинарами по топологии. Они совпадали с конкретными событиями в конкретном университете. В Карнеги-Меллон.

Он замолчал. Лина молчала тоже.

– Активность коррелировала с моментами, когда вы, Лина, работали над своими доказательствами. Не постоянно – не каждый день. Но в определённые периоды, которые мы позже сопоставили с вашей публикационной активностью и расписанием ваших семинаров, – пики были очевидны. Система Дэвида… реагировала. На вас. Или на то, что вы делали.

– Откуда вы знаете моё расписание?

– Оно публично. На сайте факультета. – Сальвини слабо улыбнулся – и улыбка была хуже, чем всё остальное, потому что содержала в себе столько всего: вину, надежду, усталость, иронию, и под всем этим – тонкую, как трещина в стекле, полоску чего-то, что можно было бы назвать нежностью, если бы это слово подходило к человеку, который шесть лет сидел в подземной лаборатории, наблюдая за активностью мёртвых.

– Я ждал вашего письма, – сказал он, – потому что данные указывали на то, что между вами и системой Дэвида есть связь. Какая – я не знаю. Мне не хватает, строго говоря, категориального аппарата, чтобы описать её. Но я знал, что рано или поздно связь проявится с вашей стороны. Что вы заметите что-то. Аномалию, совпадение, нечто, что не укладывается в привычную картину. И вы напишете мне.

– Или не напишете.

– Или не напишете. И тогда я буду сидеть здесь ещё шесть лет и смотреть на графики активности, как человек, который наблюдает за пульсом кого-то в коме, не зная, проснётся ли он когда-нибудь. – Он потёр лицо. – Простите. Я драматизирую. Это непрофессионально.

– Вы сказали, что у вас нет доказательств, – сказала Лина. – Ни того, что сознание Рена существует, ни того, что оно не существует.

– Верно.

– Но у вас есть данные. Активность. Корреляции. Рост сложности.

– Данные, которые допускают множественные интерпретации. Да.

– И аномалии в моих файлах.

– Которые вы обнаружили сами, независимо от меня. Да.

Лина встала из-за стола. Прошла по кухне – пять шагов в одну сторону, пять в другую, – и этого было недостаточно, чтобы двигаться, но достаточно, чтобы не сидеть. Она думала. Не о том, верить или не верить – этот вопрос был бессмысленным; вера не являлась инструментом, которым пользуются математики. Она думала о структуре проблемы. О том, что перед ней – система с двумя возможными состояниями (Рен существует / Рен не существует), и наблюдаемые данные совместимы с обоими. Классическая задача различения гипотез при неполных данных. Нужно больше наблюдений. Нужен эксперимент, который давал бы разные результаты при разных состояниях системы.

– Профессор Сальвини. Марко. – Она остановилась перед экраном. – Вы пригласили меня поговорить не потому, что хотели рассказать мне о Протоколе. Вы пригласили, потому что хотите, чтобы я что-то сделала. Что именно?

Сальвини посмотрел на неё – и на его лице проступило нечто новое, что-то, чего не было раньше: не надежда, не мольба, а уважение. Признание равной. Человека, который видит сквозь слова.

– Лина, – сказал он, – за шесть лет ни одна из тридцати семи систем не продемонстрировала ничего, что можно было бы однозначно интерпретировать как контакт. Активность – да. Рост – да. Но активность и рост могут быть свойствами системы, а не признаками сознания. Термостат реагирует на температуру. Это не делает его сознательным. Мне нужно нечто большее. Мне нужен ответ – не от системы, а через систему. Действие, которое может совершить только разум, обладающий памятью, опытом и интенциональностью. Только Дэвид Рен.

– И вы думаете, что я могу это обеспечить.

– Я думаю, что вы уже это обеспечиваете. Аномалии в ваших файлах – четыре шага, стилистически связанные с Реном, вставленные в документы, связанные с его областью. Это либо ваша проекция, либо контакт. Если контакт – он происходит через вас. Не через кластер, не через интерфейс, не через наши инструменты. Через вас. Через вашу работу. Через вашу математику. – Он подался вперёд. – У вас, похоже, есть связь, которой нет у нас. Я не могу объяснить её природу. Я не знаю, это нейронный резонанс, квантовая корреляция или нечто, для чего у нас нет слова. Но я прошу вас: приезжайте. Посмотрите данные сами. Поработайте в лаборатории. Если контакт возможен – он возможен через вас.

Лина молчала. За окном кухни – тёмный питтсбургский вечер, мокрый асфальт, фонари. На холодильнике – магнит с логотипом конференции в Бонне, куда она собиралась через два месяца. На столе – три ноутбука, стопки распечаток, чашка с остывшим кофе. Обычная кухня. Обычная жизнь. За исключением того, что человек на экране только что сказал ей: ваш мёртвый наставник, возможно, существует как математическая абстракция, и вы – единственная нить, которая его связывает с физическим миром.

– Мне нужно время, – сказала она. – Чтобы подумать.

– Конечно, – сказал Сальвини. – Сколько угодно. Я никуда не денусь. – Он усмехнулся – горько, коротко. – Я буквально никуда не денусь. Я шесть лет не выходил из этого здания дольше, чем на сутки.

– Почему?

– Потому что, если по ту сторону кто-то есть, – он посмотрел куда-то за пределы камеры, на мониторы с бегущими строками, – я не хочу, чтобы они были одни.

Лина отключилась. Экран погас. Она сидела за кухонным столом в темноте, и кухня вокруг неё была прежней – немытая посуда, магниты на холодильнике, три ноутбука. Но что-то сдвинулось. Не в комнате – в масштабе. Как если бы стены остались на месте, а пространство за ними расширилось, и за привычным миром обнаружилось нечто, что было там всегда, но чего она не замечала, потому что не знала, куда смотреть.

Она достала телефон. Открыла чат с Юн. Набрала: «Мне нужно уехать на несколько дней. Можешь подменить на семинаре в четверг?» Стёрла. Набрала заново: «Юн, ты можешь найти информацию о Марко Сальвини? Нейрокогнитивист, работает при CERN.» Стёрла. Набрала: «Мне нужна твоя помощь.» Отправила.

Ответ пришёл через тридцать секунд: «Какого рода?»

Лина посмотрела на чёрный экран компьютера, где минуту назад было лицо Сальвини – изношенное, виноватое, живое. Потом посмотрела на фотографию на стене гостиной, которую она видела через дверной проём: конференция, Принстон, доска, Рен улыбается, она смотрит на формулы. Доказательство на той доске осталось незаконченным. Шесть лет. Может быть, семь.

Может быть – навсегда.

Или нет.

Она набрала: «Расскажу завтра. Это сложно.» Подумала. Добавила: «Не волнуйся. Я не сошла с ума. Вероятно.»

Юн ответила эмодзи – единственным, который когда-либо использовала: прямоугольник с точкой. Лина так и не выяснила, что он означал. Подозревала, что это был сбой кодировки, и Юн отправляла его намеренно, потому что ей нравилась идея символа, который ничего не обозначает.

Лина положила телефон на стол. Встала. Подошла к окну.

За стеклом – Питтсбург, ночной, мокрый, настоящий. Город, построенный людьми из стали, бетона и упрямства. Мосты через три реки. Фонари над водой. Небо – низкое, облачное, без звёзд. Обычный мир. Единственный мир, который она знала.

Она стояла и думала о картах и территориях. О формальных системах, которые могут содержать сознание, а могут быть пустыми. О мосте, который перекинули через пропасть, не зная, есть ли на той стороне берег. О тридцати семи людях, которые шагнули на этот мост и не вернулись.

О Дэвиде Рене, который шагнул первым.

«Продолжай, – сказал он шесть лет назад, стоя у окна с бумажным стаканчиком кофе. – Даже если неправильно – продолжай.»

Лина отошла от окна. Открыла ноутбук. Зашла на сайт авиакомпании и начала искать билет до Женевы.

Глава 4. Φ

Женева встретила её солнцем – бессмысленным, ярким, февральским солнцем, которое ничего не грело, но слепило, отражаясь от мокрых крыш и трамвайных рельсов, как будто город пытался произвести впечатление. Лина вышла из аэропорта Куантрен, щурясь, с единственной сумкой через плечо, в которую поместилось всё, что ей было нужно: ноутбук, зарядки, три смены белья, зубная щётка и распечатка доказательства с шагом 347, – хотя распечатка не была нужна, потому что файл лежал на трёх серверах и двух флешках, но Лина не доверяла электронике в моменты, когда ставки были выше обычного. Бумага не зависала. Бумага не обновляла прошивку в самый неподходящий момент.

Сальвини прислал машину – не свою, а институтскую, серый Peugeot с логотипом CERN на дверце, за рулём которого сидел молчаливый мужчина в синей куртке, не задавший ни одного вопроса за тридцать минут пути. Лина была ему за это благодарна. Она смотрела в окно на проплывающий пейзаж – аккуратные швейцарские предместья, велосипедные дорожки, виноградники на холмах, – и думала о том, что шесть лет назад ехала по этой же дороге на конференцию и мир был другим. Не лучше, не хуже – просто другим, потому что в нём был Рен, живой и раздражающий, с его бумажными стаканчиками и привычкой заканчивать чужие мысли. Сейчас мир содержал вместо Рена – гипотезу. Формальную систему, которая могла быть им, а могла быть математическим эхом, сложным и пустым, как раковина моллюска, сохранившая форму, но не жизнь.