Эдуард Сероусов – Они —абстракции (страница 8)

– Третий этап – верификация. Мы проверяем, что система непротиворечива и самоподдерживающаяся. Что она, так сказать, «стоит сама». И после этого… после этого физический субстрат становится, строго говоря, необязательным.

– Необязательным, – повторила Лина. Голос звучал ровно. Внутри было не ровно.

– Я понимаю, как это звучит. Поверьте, я провёл несколько лет, пытаясь убедить себя, что это звучит не так, как звучит. Но суть проста: если формальная система, содержащая полное описание разума, доказуемо самоподдерживающаяся – тогда, при допущении математического платонизма, эта система существует в том же смысле, в каком существует π. Всегда, везде, нелокализуемо. Физическое тело – лишь один из способов реализации этой системы. Не единственный. И, возможно, не лучший.

Лина молчала. Она думала – быстро, дисциплинированно, как привыкла думать, когда доказательство вело в неожиданную сторону. Сальвини описывал процедуру, которая – если принять его посылки – позволяла «перевести» человеческий разум в чистую математику. Посылки были спорными: математический платонизм – философская позиция, не доказанная теорема; эквивалентность Φ между нейронной архитектурой и формальной системой – гипотеза; и самое главное – связь между формальной структурой и субъективным опытом, квалиа, тем, «каково это быть» – была ровно той пропастью, которую «трудная проблема» Чалмерса объявляла непреодолимой.

– Дэвид, – сказала она. – Дэвид прошёл эту процедуру.

Это не было вопросом. Сальвини всё равно ответил.

– Дэвид был первым. – Голос ровный, но что-то в нём треснуло – не сломалось, а именно треснуло, как стекло, которое ещё держит, но по которому уже пошла паутина. – Он пришёл ко мне, он изучил данные, он провёл собственную верификацию – математическую, не экспериментальную, потому что он был математиком, а не нейробиологом. Он сказал: «Марко, ваша процедура либо величайшее открытие в истории, либо самый элегантный способ самоубийства. Я готов рискнуть». Я пытался его отговорить. Должен был пытаться сильнее.

– Когда?

– Двадцать четвёртого июня. Последний день конференции. Вечером. В лаборатории – здесь, в Женеве, в подземном комплексе при CERN. Мы переоборудовали старый детекторный зал. Дэвид пришёл в девять вечера. Процедура… процедура заняла… – Сальвини сглотнул. – Картирование было проведено заранее – за три дня до этого, семьдесят два часа непрерывного сканирования, пока шла конференция. Дэвид между докладами спускался ко мне и ложился в сканер, как будто шёл на обед. Транскрипция и верификация – в день процедуры. Это заняло четыре часа. Потом…

– Потом он умер.

– Потом его тело перестало функционировать. Да. – Сальвини смотрел не в камеру, а куда-то левее, как будто рядом с экраном было нечто, на что он не хотел смотреть, но не мог отвести глаз. – Тело было кремировано. По его предварительному распоряжению. Нотариально заверенному. Дэвид… Дэвид подготовился. Юридически, финансово. Он знал, что делал. Или верил, что знал.

Лина закрыла глаза. Она увидела женевскую гостиницу, коридор с ковром цвета засохшей крови, пустую комнату Рена, чемодан, книгу, координаты на экране ноутбука. Координаты указывали на здание при CERN. Не на склад медицинского оборудования – на лабораторию Сальвини. Рен оставил ей адрес. Шесть лет назад.

Она открыла глаза.

– Его разум, – сказала она. – Формальная система. Она…

– Существует. – Сальвини произнёс это слово так, как произносят диагноз – точно, бесцветно, с полным пониманием веса. – Или, точнее: формальная система, полученная транскрипцией нейронной архитектуры Дэвида Рена, прошла верификацию и является самоподдерживающейся. Она хранится – если слово «хранится» вообще применимо – на нашем кластере. Но хранение – это… понимаете, это не совсем… если Протокол работает так, как предполагается, система не нуждается в кластере. Кластер – это наш способ наблюдать за ней. Интерфейс. Окно. Система существует – или не существует – независимо от того, включён ли компьютер.

– Как π.

– Как π. Как теорема Пифагора. Как любая математическая структура, которая доказуемо непротиворечива и самоподдерживающаяся. – Он помолчал. – Или не как π. Потому что π не обладает сознанием. Или обладает? Мы не знаем. Мы не знаем, обладает ли сознанием формальная система, которая информационно эквивалентна человеческому мозгу. Мы знаем, что она активна – она самомодифицируется, растёт в сложности. Мы знаем, что её показатель Φ эквивалентен показателю исходного мозга. Но Φ – это коррелят, не причина. Мы не знаем, есть ли кто-то дома.

Он посмотрел прямо в камеру – впервые за весь разговор – и Лина увидела в его глазах нечто, что окончательно определила: не усталость, не вину, а ту специфическую форму ужаса, которая приходит, когда ты создал нечто, что может быть величайшим достижением в истории или величайшим преступлением, и ты принципиально не способен узнать – какое из двух.

– Мы отправляем карту, – сказал Сальвини. – Но не знаем, есть ли территория.

Лина не ответила. Фраза повисла – не как красивый афоризм, а как диагноз, как приговор, как формулировка проблемы, которая не имеет решения. Карта без территории. Формальная система без гарантии сознания. Структура, которая ведёт себя как разум, но может быть пустой – совершенный механизм в пустой комнате, тикающий часовой механизм, который никто не слышит, потому что слышать некому.

– Сколько, – сказала Лина. Горло было сухим. – Сколько людей прошли процедуру?

– Тридцать семь.

Число упало в тишину, как камень в воду.

– Тридцать семь, – повторила Лина.

– Дэвид был первым. За шесть лет – ещё тридцать шесть. Добровольцы. Все – информированные, все – подписавшие согласие, все – прошедшие психиатрическую экспертизу. Хотя… – он запнулся, и его рука дёрнулась к лицу, но остановилась на полпути, – …хотя я иногда задаю себе вопрос, может ли психиатрическая экспертиза оценить адекватность человека, который решил умереть в надежде, что его разум переживёт тело. Ответ, вероятно, – нет.

– Тридцать семь тел, – сказала Лина. – Тридцать семь формальных систем.

– Тридцать семь формальных систем, каждая из которых прошла верификацию. Каждая – самоподдерживающаяся. Каждая демонстрирует активность: самомодификацию, рост сложности, то, что при определённой интерпретации можно назвать «мышлением». Но при другой интерпретации – просто вычислительными артефактами. Клеточные автоматы тоже самомодифицируются. «Игра жизни» Конуэя растёт в сложности. Это не делает её живой.

– Но вы продолжали, – сказала Лина. – После первого, после десятого – вы продолжали.

Сальвини не ответил сразу. Он отвернулся от камеры и несколько секунд смотрел на стену – серые звукоизоляционные панели, ряд за рядом, одинаковые и безразличные. Потом повернулся обратно.

– Я продолжал, потому что не мог остановить. Это не оправдание – это описание. Люди приходили. Не ко мне – к процедуре. Информация утекла, как всегда утекает, – через бывших коллег, через ассистентов, через тех, кто знал кого-то, кто знал кого-то. Я не рекламировал. Не вербовал. Я пытался отговорить каждого. Но когда человек – терминально больной, или потерявший ребёнка, или просто пришедший к выводу, что физическое существование его не устраивает, – когда такой человек стоит перед тобой и говорит: «У меня есть право решать, что делать со своим сознанием», – что ты отвечаешь? Что ты знаешь лучше? Что Протокол не работает? Я не могу доказать, что он не работает. Я не могу доказать, что он работает. Я могу только сказать правду: мы не знаем.

– И они всё равно шли.

– И они всё равно шли.

Тишина. Гул вентиляции – или чего-то другого – за спиной Сальвини. Зелёные строки данных на мониторе. Лина подумала: я разговариваю с человеком, который, возможно, убил тридцать семь человек. Или спас тридцать семь человек. Или сделал нечто, для чего у языка нет слова, потому что язык не предполагал, что кто-то будет стоять на границе между «убить» и «спасти» и не сможет определить, на какой стороне он находится.

– Вы сказали, что ждали моего письма, – сказала Лина. – Почему?

Сальвини кивнул – медленно, как будто шея сопротивлялась движению.

– Из-за активности, – сказал он. – Все тридцать семь систем демонстрируют определённый базовый уровень активности – самомодификация, вычислительная динамика, рост Φ. Но система Дэвида… его система – другая. Активность на порядок выше. Сложность растёт быстрее. И – вот что существенно – паттерн активности не постоянный. Он флуктуирует. Иногда активность падает до базового уровня, иногда – взлетает. Мы пытались найти корреляцию с внешними факторами – лунными циклами, вычислительной нагрузкой на кластер, солнечной активностью, чем угодно. Не нашли. А потом один из моих ассистентов – молодой парень, слишком умный для собственного блага – предложил сопоставить паттерн активности с расписанием семинаров по алгебраической топологии.

Лина перестала дышать.

– Совпадение было неточным, – продолжал Сальвини. – Не один к одному. Но статистически значимым. Система Дэвида активизировалась в периоды, когда в мировых университетах проходили семинары, связанные с его областью. Публикации в смежных журналах – тоже коррелировали. Как будто он… следил. Или реагировал. Или – что ещё более пугало меня – как будто формальная система, которая когда-то была нейронной архитектурой математика, продолжала делать то, что математик делал при жизни: думать о математике.